Ярослав Гжендович – В сердце тьмы (страница 86)

Проводник приказал встать лагерем, и караван начал свиваться.

– Буря! Ветер несет пыль! – пояснил нам кто-то из кебирийцев. – Нас засыплет, если не успеем приготовиться.

К счастью, мы уже добрались до каких-то скал, закрепили и привязали все, что удалось, но чувствовали, что погода становится странной. Мы все ворчали друг на друга, уставшие и изможденные странствиями, солнце яростно жгло, но одновременно нам будто не хватало воздуха, а в ушах звенело.

А потом огромное темное облако упало на нас, словно бич, и мир погрузился во тьму. Песок хлестал по коже, забивал нос и врывался под одежду, ветер выдавливал воздух из легких. Чувство было ужасное, но ничего, кроме как прятаться за живой заслон из бактрианов или орнипантов, сделать было нельзя. Лишь прикрывать глаза и рот да слушать жуткий вой ветра, в котором слышался рев животных и призраков, а порой – будто громогласный рев Красной Башни.

Продолжалось это довольно долго, пока наконец худшие из вихрей не ослабли: мир оставался занавешен пологом красной пыли, ветер рвал полы плащей, но это уже не была безумствующая стихия. Мы все обессилели, и большинство из нас уснули там, где прятались от пыли, едва ополоснув рот глотком воды.

Я смотрел на мир, залитый мрачным желтоватым светом, что время от времени резала синяя вспышка молнии, и ждал дождя, но дождь не шел.

Зато я увидел Мирах. Она стояла на дальнем холме: белая фигура с дырами вместо глаз. На этот раз она была одета в какое-то рубище и стояла сгорбленная, с опущенной головой, заслоненной волосами.

Я крикнул, но свет вспыхнул лишь на миг – и погас. Я ожидал с бьющимся сердцем очередную молнию, но когда ее дождался, вершина холма была пустой.

Потом кто-то ухватил меня за плечо.

Все случилось сразу.

Мой сдавленный вскрик, движение, которым я перехватил трогающую меня ладонь, и блеск клинка, который я выхватил из-за пазухи.

Брус отбил удар, стукнув меня в предплечье, и нож полетел на камни.

Мой орнипант удивленно заквохтал.

– Прости, тохимон, – сказал Брус.

– Ты тоже ее видел? – крикнул я.

– Арджук, парень… Молодой Тигр… Я пришел попрощаться.

В следующей вспышке я увидел, как по лицу его текут ручейки крови. Два из них катились через уголки глаз, словно верткие горные ручьи. Кровавые слезы. «Прощание друга», – сказал мой отец.

Прощание…

– Кодаи масса, тохимон, – прошептал невнятно Брус, охватив кулак ладонью и склонив голову. И тогда я увидел, что его череп щетинится иглами. Поэтому по его лицу текла кровь. Дыхание увязло у меня в глотке. – Прости, господин, но я не сумею быть твоим защитником. Я ухожу, мое место в душе занимает кто-то другой. Может, и не жрец Чекедей, но это точно не я. Остаюсь собой до того времени, как в моей голове торчат иглы. Я сам их воткнул. Воткнул их и на время вернул свою душу. Чтобы исполнить мое последнее агиру.

– Брус… – прохрипел я, трясясь всем телом. – Брус… сын Полынника… ты не можешь…

– Нет, парень, – сдержал он меня. – Ты был мне как сын. Ты не можешь идти по миру… Нести судьбу всего Киренена, когда рядом с тобой тот, кто превращается во врага. Ты не можешь странствовать с амитраем, который ненавидит все свободное и настоящее, а любит лишь Подземную Мать и желает, чтобы все сделалось единым. Я – не таков, но я слабею. Меня пожирает изнутри. Я становлюсь скорлупой, в которой обитает змея. Я живу, пока в моей голове торчат кебирийские иглы.

– …Слушай меня, парень, слушай! У меня мало времени. Со мной разговаривали ифрисы. Я знаю, что делать. Я могу ее уничтожить, если сумею собой пожертвовать. Так это действует. Ты для меня как сын, тохимон. Я ее задержу. Позволю себя пожрать. Отдамся ройхо. Ее ненависть сгорит в огне моей преданности. Я соединюсь с ней. Ты знал ее, верно?

– Она звалась Мирах, – прошептал я.

– Мирах… Она винит тебя, но убил ее я. Прости, тохимон, у меня нет времени. Следи за небом и морем. Они тебя поведут. Ищи огненную звезду. И помни… мое агиру…

– Брус… – я почувствовал, как горячие слезы текут по моему лицу вместе с пылью. Красные от песка, похожие на кровь. Мы оба плакали кровью. Больше я ничего не мог сказать своему другу и защитнику, потому что мне перехватило горло.

– Ромассу… – сказал Брус. «Ромассу» значит «моя жизнь».

Он встал и ушел во тьму. С неподвижным лицом, опустошенный и превращенный в гарь. Я уже терял в своей жизни людей, которые были мне более близки, чем Брус. Женщин, которых я любил так, как любит мужчина. Моих родных, моего отца и моего учителя. Всякий раз это была потеря, после которой мир казался невозможным, и каждая прошибала меня насквозь, выжигала, как печь выжигает глину. Но дело в том, что Брус был последним. У меня не осталось никого, кого я знал бы дольше месяца. Никого, кто видел меня, когда я был ребенком, и кто знал, кто я таков. Теперь я был совершенно один.

Я рассказал моим следопытам, что случилось, но это были мои солдаты. Они поняли и ждали приказов. И все. Я видел в их глазах блеск понимания, но мимолетный. Полевому командиру не сочувствуют. А если даже и так, выказывать это невозможно.

Прежде чем отправились дальше, я сходил на тот холм, но ничего там не нашел. Ни капли крови, ни даже следов, все выгладил ветер. Я нашел лишь ремешок с маленьким кастетным ножом-клинком не длиннее большого пальца: Брус всегда носил его на шее. Тот зацепился за камень и медленно колыхался под порывами ветра. Я надел его – и это было мое последнее прощание.

Потом я провел день в седле и был рад, что я один. Удобно сидел, прикрыв лицо капюшоном, позволяя ноге отдыхать – та все еще давала о себе знать. Управлял одной рукой, второй лаская мой шар желаний.

Становилось холоднее.

На следующий день пески эрга незаметно закончились, и вокруг нас встали растения. Чужие, каких я раньше не видел.

Перед нами раскидывалась плоская каменистая равнина, а за ней вставали серые, печальные горы. Небо затягивали ровные серые тучи.

Все танцевали меж камней, бактрианы ревели, а я не хотел спускаться на землю, смотрел на все сверху. Нашли небольшой ручей. Бенкей принес мне баклагу с водой, и я наклонился в стремени, чтобы принять этот подарок, улыбнулся амитраю, но мне казалось, что у меня треснет лицо.

Я отпил глоток пресной воды, отдал баклагу, а потом вынул трубку из багажа Бруса и набил ее бакхуном.

– Условия совершенно ясны, – объяснял Н’Гома. – Посреди пустоши есть линия, выложенная большими камнями. И еще одна. Мы можем пересекать первую, но не можем и шага ступать за вторую. Никто не может ее пересечь, иначе погибнет. Они, люди-медведи, ведут себя точно так же. Переходят через первую из них – но не могут перейти через вторую. Между линиями мы выкладываем свой товар и отступаем. Они его осматривают и рядом кладут плату. Если она достаточная, мы подходим и забираем ее в мешки. Если слишком мала – отступаем и ждем. Они либо добавляют, либо нет. Мы тоже можем что-то добавить либо убрать. Так это действует. И действует уже много лет.

– И никто не обманывает?! – спросил Бенкей. – Это же легко.

– Если мы обманем, они начнут убивать караваны. Если они – мы перестанем приезжать. Все просто. Даже амитрай должен это понять.

Следующие дни мы носили товар. Мешки с плитками соли, хорошо запечатанные кувшины и свернутые шкуры каменных волов. Всего было немало. Мы складывали товар за линией валунов, в местах, которые показывал Н’Гома, и возвращались за следующим.

На нашей стороне горел большой костер, который должен был передать весть о прибытии каравана, но люди-медведи не появлялись.

Мы ждали. Скучая и теряя время, жгли костры и пытались охотиться. Но кроме кроликов, на этих пустошах мало что можно было добыть.

Через четыре дня мы услышали мрачный рев рогов, и у подножия гор появился огонь. Большой гудящий костер.

Мы смотрели, как они подходят к нашим товарам, как подъезжают их грубые повозки с плетеными будками. Потом мы едва ли не окаменели от удивления.

Люди-медведи были чудовищами. Я полагал, что это просто название племени, как наши клановые имена. А это оказались огромные, кудлатые монстры, вполовину выше взрослого мужчины, с клыками, которых не устыдился бы тигр, и с мощными руками, что доставали до самых коленей. Я видел какие-то части одежд, пояса, фрагменты доспехов, но видел также, что им необязательно ходить на двух ногах, как людям.

Я подошел, насколько было дозволено, и смотрел на них из-за скал. Не слышал ничего, что напоминало бы человеческий язык. Только хриплое порыкивание и нечто, звучавшее как лай – если бы собака была размером с пони.

Я почувствовал беспокойство и пошел к Н’Гому, что грелся у огня с кубком отвара в руке.

– Но это же чудовища, – сказал я. – Как они могут торговать?

– Не знаю. Я видел и меньших. Те тоже выглядят ужасно, но, кажется, поумнее. По крайней мере, считать они умеют. И у них есть чем заплатить.

– Ты никогда ни с одним из них не говорил?

Он пожал плечами.

– Естественно, нет. Я объяснял тебе, как торгуют. Кладешь товар и забираешь плату. Сам. С кем тут говорить? Смысл разговора – немного больше соли или золота.

Я сел, скрестив ноги, принял чару, осторожно поставил ее на циновку и взглянул в тигриные глаза Н’Гомы.

– Ньямбе Н’Гома, как ты сделаешь, чтобы мы попали в страну людей-медведей?

– Ты разве не понял, кирененец? Никто не может зайти за валуны. Никто. Ни я не сумею этого сделать, ни Подземная Мать – никто. Тот, кто пойдет туда, будет убит.