Ярослав Гжендович – В сердце тьмы (страница 85)
Утром после скромного завтрака я делал то же, что и все. Помогал с вьючными животными, оседлал мою птицу, выпил чару отвара. Все выглядели перепуганными, хотя старались этого не показывать.
Когда приготовили пальмовое вино с тщательно отмеренными каплями воды онемения, настроения стояли такие, словно мы намеревались совершить самоубийство. Но у отмеряющих жидкость кебирийских чародеев не тряслись руки.
– Не ошибись, – процедил Бенкей. – Я следопыт. Я имел с этим дело. Ненавижу, когда у меня болит голова.
– Одна капля усыпляет, вторая убирает боль, третья убивает, – процитировал кебириец. – Тут нельзя ошибиться.
Я был напуган больше остальных. Они должны были довериться усыпляющей воде и очнуться по другую сторону – или не очнуться вообще. Мне же приходилось доверять собственным чувствам.
Нам подавали напиток в маленьком чайничке, перед тем как мы поднимались в седло орнипанта. Объясняли, что нужно взойти и как можно быстрее привязать себя к поручням паланкина, чтобы не соскользнуть с седла во время езды. Поднять орнипанта и двинуться вперед. А потом уснуть.
Я взял чайничек, отпил из горлышка свой глоток, но придержал его во рту. Тихонько выплюнул вино, едва оказался на спине птицы и прополоскал рот водой из баклаги, выплевывая и ее, хотя все равно почувствовал, как немеют мои щеки и язык.
Птица двинулась за остальными вниз по бархану, караван, ведомый слепцом, направлялся прямиком в призрачную пустошь, где двигались странные, остроконечные башни, то выступающие из-под земли, то прячущиеся снова под скалу.
Я видел, как люди один за другим опадают на подстилки, как опускаются их головы, как они раскачиваются, привязанные к седлам, словно трупы. Кто-то потерял трость, и та покатилась со стуком по гладкой скале.
На Пустоши Снов царила призрачная, глухая тишина. Был слышен лишь стук десятков копыт вьючных животных и тяжелое фырканье орнипантов. Впереди уверенно ступал высокий слепой старик, идя на восток, постукивая о каменную плиту кончиком трости и ведя под уздцы первого бактриана. Казалось, он шагает по собственной тени.
Я не погрузился, как остальные, в тяжелый, бессознательный сон, но все равно сражался с опускающимися веками. Должно быть, немного воды онемения добралось до моего тела через язык и губы, но избежать этого было невозможно. Но то, на что я смотрел вытаращенными глазами, сражаясь со сном и поклевывая головой, могло быть как реальностью, так и странным сном.
Я смотрел на встающие надо мной гигантские, пробадывающие небо шпили, по которым ходили вверх и вниз большие шары; на каменные шипы, чье основание сумело бы накрыть целые деревни, и которые разделялись вдруг на возносящиеся в воздух пласты; на огромные, шипящие молнии, которые выстреливали между вершинами башен.
А потом я погрузился в туман. Клубящийся и густой, как сметана, в котором я будто стоял на ногах. Птица моя будто куда-то пропала, я нигде не видел и каравана.
Из тумана выплыла неясная фигура высокого мужчины в капюшоне и кирененской куртке под плащом.
– Филар! – крикнул мужчина ломающимся голосом. – Мой маленький тигренок…
Мы бросились друг другу в объятья. Мой отец выглядел моложе, чем когда я видел его в последний раз, пах слегка завядшими цветами и бакхуновым дымом.
Я даже не заметил, когда слезы покатились по моему лицу.
– Отец… – прошептал я и вдруг вспомнил, что такое Тупана Усинги. Вечный сон, который успокаивает тоску, но не выпускает из объятий. – Отец, мне придется уйти…
– Да, мальчик, – сказал император, мой отец. – Ты не можешь здесь оставаться. Не можешь сделаться частью сна. Поэтому я и не приветствовал тебя в саду. Взгляни. Тут нет ни кустов, ни павильонов, нет твоих любимых женщин, нет твоих братьев и матери. Мы здесь только вдвоем. В тумане.
– Отец… я так устал…
– Знаю, Филар. На тебе бремя выше всяких сил. Но ты – тот, кто может сквозь все это пройти и снова вернуть мир на его дорогу.
– Почему я?
– Потому что только ты выжил, сын. Ведающие на миг увидели одну из твоих судеб. Ступай этой дорогой и дальше.
– Скажи мне, что я должен делать!
Он покачал головой.
– Не могу. Судьба как дым. Я не знаю всего, что случится, и не знаю, как оно будет на самом деле. Я – лишь воспоминание, не настоящий дух.
– Ты не мой отец?!
Он улыбнулся.
– Я то, что ты из меня запомнил. Я все, чем был твой отец, что осталось в тебе и было призвано Тупана Усинги. То, где оказался дух твоего отца, та единственная в своем роде искра личности, должно остаться закрытым, как и тайна смерти всех людей. Оно никогда не может встать пред лицом живых.
Он взял меня под руку.
– Пойдем. У нас столько времени, сколько есть у твоего каравана. Я скажу тебе несколько вещей, которые ты запомнишь, и несколько, которые запомнить не сумеешь. Но они придут в твою голову в нужное время.
Из тумана показались вдруг боевые колесницы, едущие медленно, одна за другой: на ко́злах, опустив головы, сидели солдаты в старинных доспехах. Стрельцы тоже сидели отрешенно, сзади, свесив ноги наружу. Колесницы были старого образца, с жесткими, странного вида дышлами и небольшими колесами, обитыми железом.
– Где восток?! – кричал высокий муж в красном плаще и доспехе, какие я видел лишь на старинных рисунках и барельефах. На его голове был старинный шлем тимен басаара с кисточками по бокам и колючим жестяным гребнем; в руке же он держал Глаз Севера. Зрачок Глаза находился в непрестанном движении.
– Где восток?! – крикнул он снова. – Солнце не может быть всюду!
Колесницы миновали нас, туман поглотил их.
– Бедный Китаргей, – сказал мой отец. – Все еще не может отыскать дорогу.
– Отец…
– Ты – найдешь, только не сомневайся. Я должен тебе это сказать, потому что Брус недолго уже будет тебя вести. Придется полагаться на себя.
– Отец! Брус не предаст. Это невозможно… Он…
– Нет, он приближается к развилке. Ему придется выбирать, сын. Поэтому помни: кровавые слезы означают прощание друзей, не врагов. Запомни и вот что: если тебе доведется выбирать, отступать или идти в неволю, иди в неволю. И еще одно: неволя не бывает вечна. Найдешь дорогу к свободе. Силой или хитростью. И тогда смотри на небо. Однажды вечером ты увидишь, как небо перечеркивает огненная звезда. Ищи ее. Иди туда, куда она упала. Столько ты должен помнить. Ты справишься, сын.
Отец обнял меня и поцеловал в лоб, а я снова оказался под ослепительным солнцем, на спине моего орнипанта. У меня кружилась голова, а вокруг вставали призрачные строения.
Если я начинал присматриваться, передо мной опять вставал туман, и внутри него – сады, дома, павильоны, а еще люди, которые бежали навстречу каравану, но вдруг натыкались на невидимую стену, прижимались к ней и ударяли в нее ладонями, но не могли ступить и шагу. Кричали, я видел, как они открывают рот и зовут меня, но не слышал ни слова.
А потом голова каравана, ведомая слепцом, вышла из Тупана Усинги, копыта бактрианов углубились в песок. Люди начали просыпаться.
Дни потекли своим чередом, словно ничего не случилось. Некоторые страдали от головной боли, некоторые помнили туманные и жуткие сны. Но никто не погиб и не оказался пленен Пустошью Снов.
Караван двигался вперед. Однако чувствовалось, что конец путешествия становится все ближе. Я не знал, откуда это чувство, но что-то эдакое висело в воздухе.
Однажды ночью один из бактрианов сорвался с привязи и побежал в пустыню. Мы нашли его утром, идя по следам на орнипантах: животное было порвано на куски. Бенкей долго осматривал разодранное тело, трогая ножом края ран, которые выглядели так, словно нанесли их косы колесницы.
– Живет ли в глубокой пустыне нечто такое, что могло бы нанести такие раны?
– Я знаю, о чем ты думаешь, – ответил я с высоты своего орнипанта.
– Ройхо, – сказал Брус, подъезжая ближе на своей птице.
– Приходит время снова разрисовывать себя узорами, – мрачно сказал Бенкей. – Но где тут взять текущую воду, я не знаю.
– Вопрос в другом: говорим ли мы о том кебирийцам?
– Да, но только через несколько дней, – заявил Брус. – Через два или три.
– Почему?
– Потому что пока нет уверенности. У тебя в последнее время были сны?
– Сны глазами упыря? Нет. Их не было с самого Нахильгила.
– Так, может, это вовсе не ройхо.
Я не был убежден. И не был уверен, о чем именно говорит Брус, когда утверждает, что на следующий день мы все узнаем.
Мы отправились дальше, только я и мои следопыты теперь оглядывались чаще остальных. Я и правда не видел больше тех снов, хотя у меня было определенное предчувствие. И говорило оно, что мое проклятие идет пустынным следом за нашим караваном. И что оно жаждет.
Пустыня снова начала меняться. На нашей дороге появились камни и скалы, а через пару часов мы наткнулись на сухое колючее деревце и мелкий лишайник на камнях.
Если бы кто-то глядел со стороны, счел бы, что мы свихнулись от солнца. Сухое деревце, что не заинтересовало бы и онагра, привело нас в дикую радость, словно было прекраснейшим садом. Пару шакалов, что ошеломленно взирали на нас, мы приветствовали как долгожданных родственников, танцуя и валяясь в пыли.
Но днем на нас обрушилась буря. Стало удивительно душно, и было понятно, что Н’Гому беспокоится. Он то и дело выезжал из строя и, прикрывая глаза, поглядывал на юг, словно ожидая оттуда кого-то. Днем же небо в той стороне потемнело и затянулось скверным, бурым цветом.