Ярослав Гжендович – Ночной Странник (страница 38)

Раздался странный глухой звук, словно скрип гигантских железных дверей в гараже, а потом грохот, словно в бочку просыпались гвозди.

Установилась тишина. Слышен был лишь рев пламени.

Плющ обвис и перестал двигаться.

Драккайнен молчал, глядя на неподвижное тело, оплетенное черным плющом. Молчал – только желваки ходили.

– Принцесса заснула, – процедил. – Убираемся отсюда.

Огонь уже достиг крыши, и всюду длинными тонкими лентами тянулся дым.

Стебли лежали на земле или оплетали стены, но в них было не больше жизни, чем в обычных растениях.

Странник пнул лежащую поперек дороги ветвь, взбивая облако рыжей пыли.

– Уже ржавеет, – сказал.

Они вышли из ворот совершенно спокойно.

Зеваки радостно вопили и рассматривали огромный клубок отростков, выволоченный волами.

Атлейф оглянулся и в молчании смотрел на горящий двор. По щекам его текли слезы.

Молодой плачет. Ничего странного, ему ведь лет двадцать, а то и меньше. А один из его людей убил женщину, которую он любил. По его просьбе. Кем она была для него? Любовницей? Опекуншей? Не понять было, сколько ей лет.

Не могу отогнать картинку копья, плывущего в воздухе и с отвратительным звуком пробивающего череп старика. По сути, тот уже был мертв и не было времени на что-то еще. Но это ничего не меняет.

Это уже второй.

Тот был деревом, этот – живым трупом, вросшим в железный плющ.

Не знаю, что я вижу.

Не понимаю, что я вижу.

Но я знаю, что убил уже двух человек, поскольку иначе не мог им помочь. Если бы не цифрал, пришлось бы совсем худо.

Я сажусь на земле и дрожащими руками вынимаю трубку. От усталости мне плохо.

Изнутри горящего двора выходят еще двое. У них серые окаменевшие лица.

Грюнальди вытирает нож о траву и медленно поднимается.

– Это все, – говорит коротко.

– А… дети?

– Все.

Двор горит.

Криков уже не слышно.

– И часто такое у вас бывает? – спрашиваю я, ставя на стол жбан пива.

– Чем к дому ближе, тем рассудительнее доблестный муж серебро достает, – отвечает Грюнальди Последнее Слово. – Но и у нас случается, что один другому покупает пиво.

– Спрашиваю о движущихся терниях из железа. О призраках в холодном тумане, которые могут убить. О странниках, что могут запереть двор живыми оковами. Единственным словом, как я слышал. О людях, которые тонут в сухой земле, остаются превращенными в камень или врастают в дерево. О коне, что появляется в грохоте среди пустоши. О говорящих воронах.

Он наливает себе до краев и пьет без слов, а потом вставляет рог в округлое отверстие в столешнице.

– Когда я был моложе, говорил, что все это сказочки. Байки, которые рассказывают от скуки среди зимы. Но теперь я – муж в расцвете сил и много повидал. Не знаю, что из этого было правдой, но даже если лишь половина, значит, то, что болтают о войне богов, – истинно. Откуда ты прибыл, что спрашиваешь о таком?

– Издалека. Из такого далёка, что у нас такое – лишь сказки.

Он пожимает плечами.

– Чем дальше ты от дома, тем дольше его не видишь. Откуда ты знаешь, что там теперь происходит?

Он мочит палец в пиве и рисует им бессмысленные черты на столешнице.

– Некогда случалось, что бога встречали лицом к лицу. Раз-два в жизни. Мой отец встречал, когда был молод. Едва не помер тогда от страха. Боялся, что станет избранником. Был то Урд Ловец. Знаешь, как оно бывает с богами. Странствуют по миру и кажутся нормальными людьми. Этот выглядел как ребенок. Двенадцатилетний парень, одетый в шкуру горного волка, с его клыками на шее и рогом шипастого оленя в руке. Старик был не дурак, а потому сразу дал деру. И тогда тропку ему перегородила лавина, а по камням съезжает тот парень, только в три раза больший. Вокруг сияние, и идут отовсюду звери. А он смотрит на отца и спрашивает: «Не хочешь быть героем сказаний?» Старик – мол, ни за какие сокровища мира. Известно ведь, чем все заканчивается, если бог тебя заметит и что-либо захочет. Так ему отец и сказал. А тот смеется и говорит: «Ладно, значит, ты со мной не сыграешь. Уходи». Отец ушел и жил себе дальше. Но клянусь: за всю жизнь не случилось с ним ничего интересного. Ничего. Ни хорошего, ни плохого. Когда шел на охоту, длилась та до полудня. Всегда кто-то выходил и подставлялся под выстрел. Такое – не большое, не маленькое. Среднее. Хотел он поплыть за море, и удалось ему это чуть ли не с пятого раза. Поплыли же едва-едва за отроговые острова, и попалась им дрейфующая купеческая галера. Куча товара и трое больных амитраев. Они забрали все – и домой. Не было смысла искать чего-то еще. Поплыл и еще раз, и куда бы ни отправлялся – там стоял туман. Никуда не мог попасть, потому вернулся. Еще пара таких происшествий – и разошлась весть. Никто не хотел брать его к себе на борт. Такая жизнь была у моего старика. Пошел свататься, так его сразу приняли. Девица – не умная и не глупая, не красивая, не страшная. Ну скучная. Так вот и жил. Только поле, бараны, рыба, баба и детишки. Всю жизнь только и смотрел, как дождь каплет с крыши, как мелются зерна да как растет урожай. Стал от тоски пить. Когда умирал, сказал, что теперь с ним хоть раз что-то случится.

– Славная история. Скажи мне, Грюнальди, где я могу повстречать Песенника?

– А зачем тебе Песенник? Мало проблем?

– Я уже говорил тебе, кого ищу.

– А отчего бы Песеннику о них знать?

– Потому что есть у него та… сила. Пусть бы для чего-то пригодился.

– Скажу тебе кое-что о Песенниках. Самый лучший из них – тот, кто слишком мудр, чтобы творить. Полагаешь, тот, кто так ловко управился со двором Скифанара, был силен? Я тебе говорю, что он до сих пор и ведать не ведает, как все сделал. Разозлился слегка, да пошел себе. А оно случилось само. А двумя днями позже потерял он перочинный нож и разозлился на самого себя, а потому – и сам он теперь лишь куча того плюща. Так оно и случается с теми их песнями. Был у нас один, который хотел, чтобы девки не могли ему противиться. Обычная штука – песни богов, они как золото, особенно те, о которых рассказывают в сказочках о богах. Что-де посмотрит на любую, побормочет – та и станет его любить. Нашел какого-то странствующего одноглазого деда, который сказал, что его научит. Потом полез в урочище. Обычно урочище таких убивает, но этому – удалось. Получил свою песнь богов. Забыл только научиться, как такое снимать. Девки ходили за ним по хате, сидели на яблонях, но не уходили. Он сбежал наконец – так его достали их родные, придушили, перерезали глотку, бросили в трясину и проткнули колом. А те женщины так его и ждут. Их даже силой оттуда не уведешь. Постарели уже, а все ждут. Стоят у дороги и смотрят. Нет, брат. Песни богов – они для богов. Человек над этим не властен. Бывают такие, что берут Песенников на корабли. Пусть, мол, отводят копья и стрелы врагов, отгоняют огонь и зовут ветер. Такие редко возвращаются. Даже доски от такого корабля потом не сыщешь. Потому что, видишь ли, стрела, которой ты изменил полет, должна куда-то упасть. Ветер, который прибудет на зов, приведет шторм или штиль на пару дней. Песенник гнет линии судеб, а те сразу превращаются в узел. Все, что ни вычаруешь, возвращается после дважды – и всякий раз в худшем виде, или мир вокруг становится хуже. Ничего не бывает задаром.

– Хочу только такого увидать. Хочу понять, что оно такое.

Грюнальди отпивает еще глоток и почесывает под ермолкой. С огненной бородой и желтыми волосами, он должен бы выглядеть как клоун, но не производит на меня такого впечатления. Разве что я пообвыкся. Славный парняга, может, мне и поможет.

Я их не найду. Нужен след. Камешки на дороге. Но у меня нет ничего. Нужна гипотеза. Рабочее объяснение. Без этого я просто стану таращиться с открытым ртом на все более странные происшествия. Ищу я четырех человек среди тысяч на диком континенте. Миллионы гектаров леса, гор и пустошей. Тысячи селений и ни одной карты. Нет ни документов, ни властей. Человек зовется как представился. Здесь, если никто тебя не запомнил, ты не существуешь.

Вокруг нашего столика то и дело проходит некто, кто, с точки зрения местных, чудаковато одет и не знает языка. Огромный детина с растянутыми ушами и выпуклыми узорами шрамов на медных щеках, одет лишь в вышитый жилет и шаровары. Потом проходит некто в белом плаще, скрывающем тело; он очень высок и худ, но не понять, какого он полу. Глазную щель закрывает сетка из висюлек, не видно даже глаз, из клубов белых складок выступает лишь худая рука, держащая резную костяную тросточку, что заканчивается пучком красных конских волос. Никто не обращает на них внимания. Моим ученым, чтобы их запомнили, пришлось бы въехать сюда на розовом кадиллаке 1957 года.

Слишком много здесь суеты.

– Езжай с нами, – предлагает Грюнальди. – Если не найдешь своих, то перезимуй у меня. Поплывем вверх Драгорины в страну Огня. Может, и Атлейф захочет, чтобы ты остался при его дворе?

Я улыбаюсь:

– Поглядим.

– Немного нас возвращается в этом году, – говорит он неожиданно. – Выплыли мы тремя кораблями. Три прекрасных траккена, по пятьдесят парней на каждом. Возвращаемся одним и вдвадцатером. Это не будет веселая встреча.

Я поднимаю бровь, но он одним глотком выпивает содержимое рога и больше ничего не говорит.

Я оставляю его на время и иду чего-то искать. Сам, собственно, не знаю чего.