Ярослав Гжендович – Ночной Странник (страница 40)

Я описываю других оставшихся в живых членов экспедиции, не забыв упомянуть о «слепых» рыбьих глазах, которые, однако, видят, и о шершавом языке. А еще о том, что они могут сойти за безумцев или Песенников.

Он придвигает табурет и садится передо мной, смотрит глазами, похожими на капли смолы, в которых я ничего не в силах прочесть.

Я присаживаюсь на столе, на котором высятся рассортированные в деревянные коробочки безделушки.

– Есть и еще одна вещь, которой обладает всякий хороший купец и за которую я тоже отдал бы золото. Это известия. Известия о людях, которых я описал. Может, они появлялись здесь или в каком другом месте? Может, продали или совершили нечто странное? А может, это их продали? Знаешь что, Копченый Улле? Я дам тебе этот гвихт. Как аванс. Если не узнаешь ничего, отдашь его мне, – я улыбаюсь так сладко, всеми зубами, словно волк. А потом мечу монету в бревенчатую стену.

На самом деле это несложно. Вопрос стабилизации броска и начальной скорости. Ну и запястье. Еще нужно знать, что золото – мягкий металл. Монета никоим образом не перерубит древесные волокна. Просто нужно метнуть в горизонтальную балку – тогда она войдет между волокнами.

Однако произвожу впечатление. Добрые люди из другой комнаты сталкиваются в дверях, но замирают при виде повелительно воздетой руки владельца конторы.

– Пряного пива, – говорит Копченый Улле. – Холодного. Прямо из колодца.

Значит, мы уже друзья. Попиваем напиток, в котором драгоценные приправы перебивают сивушный дух.

Улле вынимает нож, и через некоторое время ему удается выковырять гвихт из балки. Внимательно осматривает его, после чего бросает на чашку весов и постукивает базальтовыми гирьками.

– Если в будущем станешь мне платить, не втыкай всего в стены, – бормочет.

Потом ведет меня узким проходом между избами. Здесь смердит мочой, прогнившие доски под ногами чавкают в грязи.

Потом он приказывает ждать. Я стою на маленькой улочке, слушаю псов, что лают за частоколом двора, и меланхолически раздумываю, происходит что-то или Копченый просто пытается меня надуть.

Наконец открывается одна из створок, и меня приглашают внутрь.

На подворье растет несколько плодовых деревьев, на траве поставлены стулья и столик. Копченый ждет вместе с приятелем – сморщенным дедуганом с кадыком, так сильно торчащим из обвисшей шеи, что на нем можно повесить шляпу. Это Мальфаст Летящий Камень. Честной муж, который знает все о странных невольниках.

Я сажусь с ними, получаю зеленоватую чару из толстого, пузырчатого стекла, мне торжественно наливают что-то отчаянно зеленое и пахнущее, как сироп от кашля.

Мальфаст хлопает в ладоши, и двое слуг отворяют врата дома, который я сперва принял за исключительно длинный сарай. Выводят довольно высокую женщину, по самую макушку закутанную в красный плащ с глубоким капюшоном.

Я молчу.

С нее снимают плащ. Под ним – девушка голая; у нее совершенно белая кожа, покрытая сложной геометрической татуировкой, черной и красной. Длинные волосы цвета снега, завязанные узлом. Она открывает татуированные веки, и я вижу белые глаза; сквозь белизну просвечивает красная радужка. Ровный хребет узкого носа тянется почти вертикально, девушка выглядит совсем как змея.

– Она слепа, – отзывается хриплым, очень громким голосом Мальфаст. – Как ты и хотел. Слепа, но видит, как ты и говорил. Ее свет – тьма. Днем едва видит, однако ее стихия – прикосновение. Не переносит света, даже кожа ее этого не любит. Нужно держать ее в темноте и закрывать от света. Происходит из далекой страны. Она – жрица чужеземной богини, которая зовется Иррханна. Храмы ее – темные пещеры, а культ состоит в общении с мужчинами и женщинами. Ей все едино. Видит в темноте и видит прикосновением. А прикосновение ее – нечто, что невозможно забыть. Мало ест и поет своей богине, но это безопасно, потому что она очень издалека. Зато совершенно не говорит. Пять гвихтов золотом. Истинное сокровище.

Я делаю глоток напитка и понимаю, что его – при определенной жалости – можно посчитать вином. Пахнет как жидкость для ванны.

Качаю головой.

Молча. О чем тут говорить? Теперь я – богатый извращенец, любитель странностей.

Тогда, возможно, горбатый меднокожий дедок с длинными, до пояса, серебряными волосами и одной рукой? Стоит, ничего не говорит и поигрывает камешками, что держит в ладони.

– Этот родился совсем без глаз и притом – Деющим. Можно держать его дома без опаски. Неопасен для людей и скота. Благодаря своему искусству словно видит. Может прочесть скрытые вещи, если дать ему предмет, который кому-то принадлежал. Однако правда в том, что он из Кебира, и лучше его понимает тот, кто знает тамошний язык. Есть у него и еще одна песня – если дашь ему некую сломанную вещь, сумеет сделать так, чтобы части срослись. Это песни чужих богов и у нас не приведут ни к какому несчастью. Этого отдам за двадцать марок серебра.

Очередная невольница облачена во что-то, напоминающее золотистый облегающий комбинезон для ныряния, покрытый рыжими зигзагами. Приседает у стоп стражника, облизывая губы и опираясь руками в землю. У нее острые зубы и черные губы. На шее защелкнут ошейник с пристегнутой цепью.

– Эта, может, и не слепа, как ты хотел, но безумна. Богачи из далеких краев растят таких, как она, силой Деющих – для украшения и в собственную охрану, а еще ради охоты. Мех, которым она поросла, настоящий. Зимой будет гуще, а потому одежду ей можно не давать. Ей достаточно отдать приказ, и она станет сторожить двор. Но придется держать ее отдельно от собак, потому что погрызутся. Не будет иметь потомства с обычным мужчиной, но трахать можно, ежели кому нравится. Стоит тридцать марок серебром.

Я потираю лоб. Начинаю чувствовать усталость.

Однако продолжаю осматривать парад уродов. Есть странные мутации, но случаются и персонажи, странно искалеченные, будто специально деформированные. Однако ни у кого нет человеческих глаз, широких зубов, шарообразного черепа и оттопыренных ушей. Никто не напоминает Олафа Фьольсфинна, Ульрику Фрайхофф, Пьера ван Дикена или Пассионарию Калло.

Никто.

Это просто цирк уродов.

Как там говорил создатель одного такого цирка, некий Барнум? «Каждую минуту рождается лох»?

Появились обычные невольницы, только первосортные. Гибкие красавицы с разным цветом кожи, мускулистые мужчины. Я не умею читать по их глазам. Глаза белок и змей. Лишенные выражения камешки. Они в отчаянии? Равнодушны?

Это культура без технологии. С пленниками что-то нужно делать. Может, лучше приставлять их к работе, чем потрошить на ступенях пирамиды и выпускать кровь во славу Солнца и Пернатого Змея? Везде было так.

На Земле тоже.

Космическая постоянная.

Однако я чувствовал бы себя лучше, переполняй меня святое возмущение и чувство гуманистического превосходства. А я начинаю ловить себя на мысли, что меня тянет кого-нибудь купить. Например, эту стройную, как танцовщица, девушку с пурпурными волосами, клубящимися, словно облако. Она стоит, прикрывая рукой грудь, легко вздрагивая от холода или страха. С расстояния в пару метров и под солнцем она кажется красоткой. Несмотря на немного узковатый череп и слишком вытянутое лицо, как у всех здесь. У нее маленькие вытатуированные знаки на лбу и щеках, тонкие брови.

Представляю себе святое возмущение по ту сторону Вселенной.

Если ее не куплю я, купит кто-нибудь другой. Станет ее бить, морить голодом, унижать, вероятно, мучить и, может, убьет ее. Она станет вести жизнь домашнего животного. Ее станут гонять бабы, владелец или хозяйка – все. Она находится внизу иерархии, чуть выше коровы. Ее мир ограничится до одной из здешних вонючих хибар из бревен, кожухов, вшей и скользкого рыбьего жира. Она забудет, кем была. Потом состарится и перестанет быть красоткой. А значит, и дорогой.

При мне роль ее ограничится сопровождением. В постели тоже – не будем ханжами. Иногда – поможет мне. Я научу ее разным вещам, цивилизую. Это займет несколько месяцев, самое большее – год, даст бог. А потом, когда я отправлюсь домой, дам ей золота и помогу осесть. Станет большой госпожой и выстроит свою жизнь.

Когда я был ребенком, после шторма бегал по пляжу и собирал выброшенных волнами крабов. Собрал их штук сто, не меньше. Хватал и уносил в море за волны прибоя. Заняло это несколько часов, прежде чем я поднял глаза и увидел, что пляж по самый горизонт устлан умирающими крабами. Прошло столько лет, а я ничему не научился.

И вдруг я слышу, что ей – четырнадцать.

Пожалуй, я далековато от дома.

– Я ищу конкретных людей, а не похожих или вообще странных, Мальфаст Летящий Камень. Однако вы чрезвычайно мне помогли. Я не куплю ни одного из этих невольников, но дам вам еще марку серебром, если позволите мне осмотреть всех рабов, которые есть в городе у других купцов. Я не говорю о тех, кого моряки станут выставлять на площади, но об остальных.

Копченый Улле поглаживает щеку.

– Нынче невольников мало. Дурные времена, война богов. Все меньше походов отправляется по морю. Мужи сидят дома и сторожат. Но можем увидеть, что есть.

Вечером чувствую, что с меня хватит. Осмотрел еще с две сотни человек и пытался расспрашивать на шести языках тех, кто понимал, что я говорю. Никто никогда не видел моих лишенцев. Ни здесь, ни в странах, где их похитили. Молодые девицы льнули ко мне и обещали чудеса в постели, если я их куплю. Несколько более быстрых разумом рассказывали сказочки, в надежде, что это им поможет. Дети, стоящие в углу помещений, смотрели на меня перепуганными глазенками зверушек в норе. Хватали меня за руки и ноги. Девичьи руки скользили по завязкам ширинки, обвивали мою шею.