Ярослав Гжендович – Конец пути (страница 123)
И близится время, когда придется принимать какое-то решение. Лето заканчивается.
Мы долго душим это в себе, оба. И я, и он выходим на башню, чтобы посмотреть на город. Думаем.
Во время вечерних встреч бывают такие мгновения, когда мы оба молчим, глядя в стекло или в огонь в очаге, или на ряды шахматных фигур, и, собственно, тогда мы об этом не разговариваем. Я не спрашиваю, он не отвечает.
Ему более всего не хватает Ледяного Сада за стенами, экспериментов со стабильным льдом, странных лабораторий, где пользуются нановекторами, пытаясь вывести нечто похожее на земные растения. Не хватает ему дыхания тайны, которая скрывалась в силе урочищ. Чего-то из пограничья с алхимией.
Потом наступает день, когда я проведываю его в застекленной комнатке, куда он вставил новенькие шестиугольные стекла прямо из новой стеклодувной мастерской, пока что не идеально прозрачные, зеленоватые и полные пузырьков, но получше, чем рыбьи пузыри – и застаю там пустой очаг.
Пустое кресло и сложенные в коробку шахматы.
Первое, что я вижу, – это листок тростниковой бумаги на круглом столике под библиотекой, там, где стояло зерно. Переливчатый карбункул, смеющийся над гравитацией, стоящий на узком своем конце.
Теперь кристалла нет, а вместо него есть черная галька, прижимающая листок.
«
Не знаю, зачем он это сделал. Возможно, чтобы не искушать меня? Я ведь ему обещал. А может, он хотел найти место, где магия уцелела? А может, не хотел меня задерживать, если бы я решил вернуться? Не знаю.
Потом мне очень часто его не хватало.
А через некоторое время уже нельзя было оттягивать. Это не напоминает военный поход, хотя мы берем оружие. Тут оружие просто носят. На всякий случай.
Я беру Ночных Странников, но мы идем без маскирующих костюмов и сложных панцирей.
Пассионария Калло, хотя мы уже разрешали ей смотреть на город, чаще всего сидит в своей комнате и апатично смотрит на огонь. Когда она владела магией и была Скорбной Госпожой, то пробуждала страх. Теперь это просто угасшая невротичка в фазе депрессии. Худая и некрасивая испанка с кудрявыми волосами и стиснутыми узкими губами. Мне ее даже жаль. Как-то мы пошли с Сильфаной на Каменное Торжище и накупили для Калло сувениров с Мидгарда. Трудно было найти что-то ее размера, но мы все же нашли вышитую рубаху, юбку, немного украшений и бижутерии, а потом еще и кожаную сумку с выжженными узорами-плетенками. Она принялась над этим плакать.
Только Филар и Бенкей не переносят Калло, и хотя не боятся ее, но держатся подальше, а во время рейса стараются находится на другом конце палубы.
И все же наше путешествие напоминает скорее туристический рейс. Мы идем по морю. Минуем Змеиную Глотку, где уже демонтировали машины, а порт выглядит совершенно обычно, готовится к осенней ярмарке, но куда более скромной, чем обычно. Мы неспешно плывем вверх по реке, печем мясо на палубе, играем в плашки.
Шумит листва, в садах зреют плоды, на берегах реки драккар вспугивает пьющих воду серн и других животных.
Потом мы причаливаем и пересаживаемся на лошадей, потому что остаток дороги мы пройдем именно так. Едем неспешно, по вечерам разводим костры, а я все чаще узнаю дорогу и пытаюсь вспомнить, как шел по ней в обратную сторону, пешком, обвешанный оружием, таща седло на плече, уверенный, что ищу лишь нескольких потерявшихся ученых. Тогда я выслеживал, таился и не замечал, насколько тут красиво.
От Двора Безумного Крика не осталось ничего, кроме ограды, а обитатели его исчезли. Окрестности вообще почти безлюдны, хотя от урочищ не осталось и следа.
Когда мы наконец добираемся до бывшей станции Мидгард-II, видим, что и там мало что осталось. Даже гарь заросла уже молодыми деревьями и кустами. Я не намерен показывать это Пассионарии, а сама она даже не замечает, что это то самое место. На следующий день мы добираемся до вересковых пустошей, где находится точка встречи. Выглядят они точно так же, как в час, когда я на них приземлился, и у меня возникает странное дежавю, будто дела завершаются сами собой. Будто все вокруг завершается.
На следующий день я в одиночестве иду на пустоши, вынимаю сосуд с радиолярией, открываю и кодирую сообщение. А потом ставлю ее на соответствующее место и смотрю, как передатчик пробуждается, как по телу его пробегают световые узоры и разряды, пока, наконец, он не вспыхивает единственным электромагнитным импульсом – достаточно сильным, чтобы его поймали антенны единственного спутника Мидгарда и передали дальше, к кораблю. Но мне кажется, что там никто не ожидает сигнала.
Я ошибаюсь.
Пульсирующий звук работающих гравитационных двигателей я слышу на рассвете, лежа на попоне около костра, с мечом, положенным около головы. Встаю, смотрю ошеломленно на лагерь, на свою одежду, на остатки кролика, свисающего с рожна обгрызенным и обобранным от мяса скелетом. Вокруг валяются рельефные оловянные кружки, наши кони фыркают и ржут, обеспокоенные неизвестным звуком, слишком громко ревущим где-то в небесах. Отзвук двигателей какой-то странный: похоже, корабль, который слишком явно нарушает Песню Людей, успел столкнуться с местными заклинаниями. Странники моментально просыпаются, хватаясь за оружие.
– Останьтесь тут, – говорю я им. – Чем меньше людей, тем меньше риски. Это прибыл корабль из-за Моря Звезд. Я подведу ее настолько близко, чтобы ее заметили, а потом вернусь. Они не должны заметить никого из вас.
Мы идем вдвоем. Пассионария и я. Она тащит сумку, я – только меч. Собственно, по привычке. Без него я чувствую себя полураздетым и не в своей тарелке.
Когда мы добираемся до пустошей, десантный паром как раз садится, разбрасывая траву и ветки. Четыре двигателя обращены вниз и снижают рычание до холостого хода.
– Что ты должна сказать? – спрашиваю у Пассионарии.
– Это все. Только я и уцелела, – отвечает она механически.
– А остальные?
– Все погибли.
– Хорошая девочка.
Паром еще вращается вокруг своей оси, а потом выпускает подпорки и садится, складывая стабилизаторы. На корпусе лениво движутся пиксельные узоры, пытаясь отзеркаливать то, что находится за ним. Боковые двери отворяются вверх и вниз, и я скорее догадываюсь, чем вижу, как невыразительные фигуры в комбинезонах-хамелеонах выскакивают на пустошь, словно существа из стекла или столпы разогретого воздуха.
Пассионария идет через вересковую пустошь, шаг за шагом, с сумкой, полной обретенных противу всяких процедур артефактов на плече.
Я разворачиваюсь и ныряю поглубже в заросли, осторожно крадясь в сторону лагеря. Крадусь среди кустов и огромных перистых папоротников, на всякий случай в обход, то и дело припадая в густых зарослях, чтобы удостовериться, что никто за мной не идет.
Меня ловят, словно слона.
В какой-то момент я слышу треск ветки, а потом шелест, и бросаюсь бегом. Не ухожу и на пятьдесят метров, когда слышу этот звук. Резкий выдох и свист, а потом что-то бьет меня под левую лопатку. Я стону и чувствую, что поражены нервы в ногах, их прошивают болезненные корчи, и я валюсь с хрустом в какие-то кусты. Уже лежа, тянусь вывернутой рукой за спину и пальцами, задеревеневшими, словно на морозе, вырываю проклятую ампулку.
А потом меня несут в нейлоновой сети, пустошь прокатывается у меня перед лицом, потому что лежу я лицом вниз, словно подстреленный олень. Я слышу их шаги, слышу тихий шелест одежды, но ноги вижу неотчетливо, потому что на них переливаются будто бы нерезкие снимки пустоши, да и у меня расплывается в глазах.
Меня бросают с жестяным грохотом на прорезиненный пол в трюме, и потом они вскакивают один за другим, грохоча тяжелыми ботинками, кто-то придавливает меня коленом, везде резкие, синтетические запахи, чужие и знакомые одновременно, и множество бессмысленных звуков. Какое-то пиканье, звон, нарастающая пульсация двигателей, гудение аварийного сигнала – все трясется, а я пытаюсь вернуть власть над телом, потому что еще могу отсюда выскочить. Неважно, что двигать могу только одной рукой. Высокомерный женский голос повторяет с тупым упорством: «Внешний люк открыт. Внешний люк открыт». Потом корабль крутится вокруг своей оси, разводя стабилизаторы, но все еще что-то не так, порыкивает аварийный сигнал, моргают оранжевые огоньки.
Внешний люк все еще открыт, паром идет низко над вересковой пустошью, и я вижу Сильфану, которая летит, оседлав Ядрана. Девушка соскакивает перед клифом и тянет ко мне руки, а я протягиваю руку к ней. И так сильно хочу достать до нее, но между нашими ладонями остается метров сто пустоты, наполненной ураганным ветром.
Эпилог 1
Все имеет свой конец,
Ночь приходит в свете утра.
Нет улыбок, нет следов слез,
Состарится прекрасная любовница,
Ржа покроет славный меч,
Захромает конь ретивый.
Друг и враг уходят прочь,
Время выбелит головы сыновьям.
Только песнь будет – как тень
Тех деяний, что давно отзвучали
Великих битв и поражений
Верных сердец, что любили.
Мертвый снег, что пришел в то лето, был другим, чем сказывали. Обычно говорили, что мир начинается заново, что появляются новые народы, а старые исчезают, люди же помнят только свои языки и то, как надлежит делать разные вещи. Как сеять, как ставить дома и ковать железо. Но на этот раз люди помнили больше, хотя и не все. Знали, что была война богов, но за что и почему, уже не могли сказать. В любом случае, амитраи остались амитраями, Люди Огня – Людьми Огня, а кирененцы действительно начали жизнь сызнова, и только о Змеях ничего не слышно. Они или спрятались в свои горы, или забыли, кто они таковы, и разлетелись по Побережью Парусов.