Ярослав Гжендович – Конец пути (страница 122)
– Меня выслали еще и затем, чтобы я узнал, что такое магия.
– И что такое магия? Сумел бы это сказать? Что? Что-то, чего нет? Или только что-то, чего ты не понимаешь? Для твоих приятелей там, внизу, в Ледяном Саду, все, что ты делаешь у себя дома, – чудеса, одно за другим.
– Ладно, это был простой вопрос. И я имел в виду, что оно такое в урочищах.
– Это остатки. Немного одичавшие и немного обезумевшие остатки.
– Какие остатки?
– Остатки старого мира. Тем он жил и из этого состоял. И это его уничтожило. Если можешь сделать что угодно почти из ничего – зачем развиваться? Зачем делать что бы то ни было? Обычные вещи можешь получить без усилия, а необычные можешь делать в таком масштабе – и они могут оказаться настолько безумными, – что становятся опасными.
– Но что оно такое?
– У тебя в голове есть слово-отмычка. Заклинание. У тебя много таких слов, что подобны шкатулкам. Вкладываешь в них разные вещи, закрываешь – и вот тебе решение. Больше об этом не думаешь. Сейчас я скажу, а ты закроешь это внутри себя в шкатулку и успокоишься. То, что мы зовем песнями богов, – это мнемоуправляемые нановекторы. Доволен?
Я молчу. В голове моей есть шкатулка. Закрытая.
– Управление мыслью?.. То есть что бы ни пришло мне в голову…
– Уже нет. Когда-то так и было, и это привело к катастрофе. Потому существует блокада. Мертвый снег. И специальные условия, называемые Песнью Людей. Пока ты можешь в них поместиться, пока ты в силах мыслить так точно, чтобы оставаться понятным – да. Что бы ты ни выдумал в этих границах, оно может появиться. Если у тебя есть эти нановекторы. А именно их ты почти выжег по всему Побережью Парусов. Что это должно было быть?
– Прежде всего – попытка уничтожить Деющих. Высокой ценой.
– Уничтожил ты их только здесь. На Острове Смерти. И если это то, чего ты хотел достичь, – ты этого достиг.
– Нанотехнология, управляемая мыслью. Иисусе… Если это попадет им в руки…
– Логический результат развития технологии. Прогресса. Дай ему немного времени – получишь подобный эффект. Нечто из ничего. Что угодно из чего бы то ни было. Это неминуемо. Магия? Любая технология – это магия. Все зависит от точки зрения.
– Именно об этом я и думаю. О людях, которые никогда не желают останавливаться. О Деющих на Земле. Тут их было лишь четверо. Там их – двенадцать миллиардов.
– Они мыслили таким образом, что никто не сумел им здесь сопротивляться.
– И потому вы держите весь этот мир в Средневековье? Чтобы люди не сумели формулировать приказов?
– Не только. Чтобы со временем не запустить собственный прогресс. Результат может оказаться только один. Один раз это уже случалось – и хватит.
– А кто вы такие? Кто таков ты, Воронова Тень?
– Я? Я дурак. Недоразвитый умственно и эмоционально. Мне скучны обычные дела развитых личностей. Я для этого слишком глуп. Потому я тоскую о материальном мире, в котором есть тело, существуют только два пола, где чтобы жить – нужно есть, а чтобы есть – нужно добывать и готовить. Где у людей есть простые потребности и радости. Физические. Это имбецильные дела, но только такие меня и радуют. Потому я спускаюсь к людям и развлекаюсь. Играю. У вас тоже есть такие, что не дотягивают до остальных интеллектуально. И им тоже поручают простые занятия, которые остальным неинтересны. Тут есть два мира. Один – в котором мы сохраняем памятники своей физической репрезентации. И другой. Истинный, которого ты не увидишь, поскольку он – лишь информация, поднимающаяся в атмосферу и проницающая планету.
– Ты – информация?
– Ты тоже информация. Вопрос в носителе. Это может быть белок, а может и туча атомов, поляризованных соответствующим образом, которая поднимается в атмосфере вместе с нановекторами. Я предпочитаю белок, потому что я дурак. Жизнь, опирающаяся на белок, кажется мне более настоящей, чем та, что опирается на запись информации. Более аутентичной.
– Если твои побратимы не интересуются белком, зачем вся эта культура внизу?
– Как раз она некогда была разработана как базовая на основе ваших культур. Могла бы быть несколько иной, но это нравится таким, как я. Развлекает нас. А существа, носители – их мы придерживаем на всякий случай. Потому что некогда мы подверглись частичному уничтожению и начали деградировать. Или же из сантиментов. Или про запас. Ну и для развлечения таких дураков, как я.
– Люди там страдают, сражаются, умирают, любят…
– Потому-то мне там и нравится. Это аутентично. Жарко. Я тоже так хочу.
– А как я вышел из дерева?
– Этого ты не хочешь знать. Правда. Забудь.
– Я должен.
– Ты не вышел. Ты умер там. Пришлось делать новый носитель.
Я молчу почти пять минут. Хорошо было бы сказать, что я собираюсь с мыслями или что укладываю их в голове, но на самом деле я смотрю на море с пустой головой.
– Я копия?
– Ты тот, кто есть. Сущность бытия – больше, чем просто носитель информации.
– Сколько я еще проживу? – сам не знаю, зачем я это спросил. Наверное, из-за шока.
– Сколько проживет твой носитель. Белок, нановекторы. Лучше бы тебе отсюда не улетать.
– Почему?
– Обычно нановекторы не могут существовать вне атмосферы Мидгарда. С другой стороны, никогда не было такого, как ты. Ты гибрид, а тут никогда не угадаешь. Но скорее всего наступит распад.
– По крайней мере, я спас их от мертвого снега?
– Нет. Но его воздействие было модифицированно. Определенные постулаты приняты во внимание. Определенные усилия пришлось должным образом оценить. Хватит уже вопросов. Спи.
Я засыпаю сразу, не вставая с места.
Просыпаюсь в Башне Шепотов рядом с лежащими рядом Фьольсфинном и Калло.
Некоторое время мы сидим на башне и смотрим на город. Пассионария раскачивается, обхватив колени, и молчит.
Спускаемся вниз, потом едем на лифте, но я не закрываю Пассионарию в камере. Там уже нет света, системы, которые работали от магии, не действуют. Она апатично трясется и все время повторяет, что ей холодно. Мы отводим ее в обычную комнату в Верхнем Замке и просто закрываем на замок.
Потом я иду в город на поиски моих людей. Все странно. Словно в бредовом сне. Встречаю Змеев и амитрайское войско, они бродят где попало, словно зомби. Кого я цепляю, говорят, что здесь им не место и что они должны возвращаться домой. Что-то цитируют – должно быть, их Песню Людей. Одновременно жители всюду борются с разрушениями. Слышно молоты, куски разрушенных домов грузят на телеги, некоторые трактиры стоят открытыми. Не могу никого найти, толкаюсь в толпе амитраев, Змеев, кирененцев и Людей Огня. Эти тоже бредят насчет возвращения домой и ищут свои корабли. Меня никто не узнает. Чувствую себя проснувшимся среди лунатиков. Люди в трактирах помнят о сражениях, знают, что едва-едва закончилась война, но помнят как-то избирательно. Не в силах вспомнить, с кем и за что воевали. Наконец я добираюсь до порта, где на базарах прибирают разрушенное и мертвых, а жители сооружают новые лавки, используя для них куски осадных лестниц, а между ними бродят нападавшие в поисках своих кораблей. Какой-то дурдом.
Девушка сидит на самом кончике пирса, подле частично разрушенного коренастого донжона, того, что охранял механику цепи, закрывавшей бухту. Сидит и раскачивается, глядя в море, укрытая моей запасной курткой, великоватой для нее. Я вижу склоненную голову и длинные черно-синие волосы, падающие ей на спину. Она молчит и раскачивается, глядя на горизонт.
– Я вернулся, – говорю.
Она вскакивает, а потом сползает под разбитую стену донжона и принимается отчаянно плакать. Ревет так страшно, что разрывается мое сердце. Попеременно то вцепляется в меня, то лупит кулаками, чтобы потом изо всех сил обнять меня. Мы долго сидим так, пока она не успокаивается.
Потом я осторожно веду ее, словно бы она из хрусталя и может в любой миг разбиться. Веду в Верхний Замок, на квартиры Ночных Странников, чтобы там попасть на поминки. Мои. Варфнира и Н’Деле. Некоторые меня помнят.
Порой приятно видеть что-то подобное.
Город поднимается на ноги куда быстрее, чем можно ожидать. Дома, отлитые из базальта чуть ли не полуметровой толщины, – это почти бункеры, а потому разрушения куда меньше, чем казалось сначала. Но там, где здания пострадали более всего, стучат молотки каменщиков, там замешивают растворы в чанах, а плотники ставят стропила. Конец чудесам и всякому такому. Фьольсфинн фыркает, но я радуюсь.
– Так оно куда здоровее, – говорю ему. – Мы люди, и ведем себя как люди. Если всюду сумеешь попасть, срезая углы, то вскоре вообще перестанешь ходить.
Но сильнее всего он страдает из-за окон. В крепости вылетели не все, но хрустальных ему жаль. Вид натянутых на фрамуги рыбьих пузырей в его собственном городе для него до сих пор словно пощечина. Страдает он и из-за разбитых витражей в городских храмах, потому в подземных заводиках скоро появляется стеклодувная мастерская.
Но время, когда наши проблемы настолько просты, как цветное стекло, кажется прекрасным и шелковым, и мы живем, словно в полусне. Ошеломленные и одуревшие.
Мы вроде бы и не использовали магию ежедневно, а вот как-то ее не хватает.
Просто понимания, что она где-то есть.
Ядран не говорит. Узнает меня, дружески пофыркивает, но теперь это обычный конь. Животное. Я езжу на нем, кормлю его, вычесываю, но когда прикладываю лоб к его резонатору, не слышу ни слова.