Яр Кремень – Пир хищников (страница 9)
«Смотри, — сказал Клещер. — Боги смертны. Даже главные. Их можно убить. Их можно сожрать. Ты уже сделал это с одним. Сделаешь с другими. Вопрос — как долго ты протянешь?»
— Столько, сколько нужно.
«Оптимист. Ладно, давай попробуем понять, что здесь произошло. Этот храм не просто заброшен. Он… выжжен. Изнутри. Видишь те чёрные подтёки? Это не копоть. Это остатки божественной крови. Она горит, когда бог умирает. Жжёт всё вокруг. Даже камни. Даже время.»
Алекс провёл клешнёй по стене. Подтёки были холодными, гладкими, как стекло. Не стирались, не крошились. Они вросли в камень, стали его частью.
— Кто его убил?
«Не знаю. Может, другой бог. Может, Создатели. Может, он сам. Боги иногда кончают с собой. Скучно им. Бессмертие — это скучно. Ты и сам скоро это поймёшь, если не сдохнешь раньше. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.»
— Я не бессмертен.
«Пока нет. Но станешь. Если сожрёшь достаточно богов. Вопрос — зачем?»
Алекс не ответил.
Храм был больше, чем казалось снаружи. Под обломками скрывались целые залы, переходы, лестницы, уходящие вниз, в темноту. Воздух там был спёртым, тяжёлым, с привкусом пыли и старых слез. Алекс осторожно двинулся вглубь, стараясь не шуметь. Личинка на спине затихла, прижалась к броне. Она чувствовала опасность. Или просто устала от бесконечной беготни по чужим мирам.
«Ты куда?»
— Вниз. Там тише. И темнее. Спрятаться легче.
«И пахнет… странно. Не смертью. Чем-то другим. Забытым. Кажется, здесь давно никто не был. Даже стражи обходят это место стороной. Чувствуешь? Воздух тяжелый, как перед грозой. Только грома нет. И дождя не будет. Только тишина и пыль.»
Лестница привела в большой зал. Здесь когда-то был алтарь — массивная плита из спрессованного света, но свет погас, и теперь плита была серой, мёртвой, покрытой трещинами, похожими на паутину. Вокруг алтаря — фигуры. Не статуи, не мумии, нечто среднее. Существа, которые пришли поклониться богу и остались здесь навсегда. Их тела высохли, превратились в подобие хитина и пергамента, но позы сохранились — коленопреклонённые, с поднятыми руками (или тем, что их заменяло), с устремлёнными вверх пустыми глазницами.
«Последователи, — сказал Клещер. — Они молились, когда бог умирал. И умерли вместе с ним. Или их убили. Или они сами захотели. Какая разница. Главное — они здесь. И они не встанут. Даже если ты их позовёшь. Даже если бог воскреснет. Им уже всё равно.»
Алекс прошёл мимо фигур, стараясь их не касаться. Воздух был спёртым, тяжёлым. Пахло пылью, старым страхом и ещё чем-то — тем же сладковатым привкусом, что и у убитого бога. Только этот запах был слабее, разбавлен временем, как старый кофе, который заварили слишком давно.
На стенах — новые фрески. Алекс остановился у одной, провёл по ней клешнёй, счищая пыль. На ней был изображён бог — тот же, что и наверху. В молодости. Он стоял на вершине горы, а вокруг него лежали тела других богов. Его руки были подняты в победном жесте, и на его лице застыла улыбка — не та, пустая, манекенная, а живая, почти человеческая.
На другой фреске он пировал за столом, уставленным черепами. Его окружали другие существа — не люди, не боги, нечто среднее. Они улыбались, поднимали кубки, ели. И везде была кровь. Она текла по столам, по полу, по лицам пирующих.
На третьей — он старел. Его тело покрывалось морщинами, свет тускнел, крылья обвисали. Один из его глаз затянулся бельмом. Он сидел на троне один. Вокруг — пустота.
На четвёртой — он умирал. Один. В пустоте. Никто не пришёл проститься. Его тело распадалось на куски, и каждый кусок превращался в новый мир. Или в новую смерть. Алекс не мог разобрать.
«Видишь? — тихо сказал Клещер. — Даже боги умирают в одиночестве. Их величие — это не защита. Это приговор. Они становятся слишком большими, чтобы кто-то мог подойти близко. И в конце концов они просто… гаснут. Как этот. Как те, кого ты убил. Как ты, если не остановишься. Только ты остановишься? Нет. Ты же упрямый. Как танк. Как таран.»
— Я не остановлюсь.
«Знаю. Поэтому и говорю. Ты идёшь по их пути. Становишься сильнее. Жрёшь всё больше. А в конце — пустота. Такая же, как здесь. Только без фресок. Без последователей. Без храма. Один. В пустоте.»
Алекс отошёл от фресок. Подошёл к алтарю. Провёл клешнёй по его поверхности — серая пыль осталась на хитине. Он сдул её, и пыль взметнулась в воздух, закружилась в тусклом свете, оседая на его крыльях.
— Они были смертны.
«Ты уже понял это. Вопрос — зачем тебе их убивать? Месть? Ты отомстил. Голод? Ты насытился. Власть? Она тебе не нужна. Ты сам говорил — не хочешь быть богом. Что изменилось?»
— Я хочу, чтобы они оставили меня в покое.
«Они не оставят. Ты убил их собратьев. Для них ты — угроза. Тебя нужно уничтожить. Или использовать. Или… — Клещер замолчал, и в этом молчании было что-то новое, почти усталое. — Или ты сам станешь одним из них. Займёшь их место. Будешь править. Жрать. Потом состаришься. И умрёшь в пустоте. Как этот. Романтичная перспектива, да?»
— Я не стану им.
«Ты уже стал. Ты впитал его шкуру. Ты пахнешь как бог. Ты выглядишь как бог. Ты убиваешь богов. Чем ты отличаешься от них? Жалостью? Её у тебя нет. Страхом? Они тоже боятся. Одиночеством? Они тоже одиноки. Только они хотя бы не притворяются, что это не так.»
Алекс не ответил. Он смотрел на алтарь, на фигуры последователей, на фрески. И думал. Думал о том, зачем он здесь. Зачем убивает. Зачем жрёт. Ответа не было. Только пустота, такая же, как в этом храме. Но пустота эта была не пугающей. Она была привычной. Как старый шрам.
«Не еби себе мозги, — сказал Клещер, возвращаясь к привычному цинизму. — Ты здесь, чтобы выжить. А выживание — это жратва. Всё остальное — лирика. Лирику оставь поэтам. Ты — мясник. Мясники не рефлексируют. Они режут. Потом едят. Потом снова режут. Круг замыкается. И в центре этого круга — ты. Голодный, злой и одинокий. Как и положено хищнику.»
— Я устал.
«Усталость пройдёт. Проголодаешься — станет легче. Голод проясняет мысли. Сейчас ты сыт, поэтому и ноешь. Как баба на базаре. Как только снова захочется жрать — ты забудешь обо всём этом. О храме, о богах, о пустоте. Останется только цель. И путь к ней. А путь всегда один — вперёд. Жрать.»
Алекс отошёл от алтаря. Прошёлся по залу, разглядывая фрески. На одной из них бог был изображён в момент рождения — выходящим из кокона, похожего на тот, в котором Алекс когда-то нашёл личинку. Кокон был расколот, из него тянулись тонкие нити света, и эти нити вплетались в тело новорождённого бога. На другой — он учился охотиться. Его первая жертва была маленькой, почти невинной, бог убил её неуклюже, с трудом, но в его глазах уже горел тот огонь, который Алекс видел в своих собственных. На третьей — убивал своего первого врага. Тот был крупным, с шипами и клыками, но бог был голоднее.
«У них было детство, — заметил Клещер. — Или то, что его заменяет. Они не всегда были богами. Они стали ими. Как ты. Тоже вылупился из кокона. Тоже учился охотиться. Тоже убивал. Разница в масштабе. И в том, что они делали это веками, а ты — месяцами. Ты быстрее. Но это не значит, что ты лучше. Это значит, что ты торопишься.»
— Они медленнее.
«Они осторожнее. Они знали, что бессмертие — это не подарок, а проклятие. И не спешили. А ты спешишь. Хочешь всё сразу. Сожрать всех богов, стать королём, а потом — что? Сдохнуть от скуки? Или найти нового врага? Или просто лечь и ждать, пока пустота поглотит тебя?»
— Я не сдохну.
«Сдохнешь. Все сдыхают. Даже боги. Даже Создатели. Даже Нексус когда-нибудь рассыплется в пыль. Вопрос — что ты оставишь после себя? Гору трупов? Город на пепле? Стаю, которая разбежится, как только ты перестанешь быть голодным? Или просто имя, которое никто не вспомнит?»
Алекс замолчал. Он смотрел на фреску, где бог умирал в одиночестве. Его тело распадалось на части, и каждая часть превращалась в новый мир. Или в новую смерть. Алекс не знал. Но знал, что не хочет умирать так.
Тишина в храме стала другой. Не пустой — наполненной. Алекс чувствовал, как внутри, глубоко в позвоночнике, в тех местах, где Клещер впервые пророс и вплёлся в нервы, что-то зашевелилось. Не боль. Не тепло. Память. Она поднималась из самых глубин, из тех слоёв, где кончался Алекс и начинался Клещер, где их границы стирались, становясь единой, пульсирующей тканью.
«Знаешь, закуска, — Голос Клещера стал тише, почти человеческим. — Я ведь тоже не всегда был паразитом. Звучит как шутка, да? Но это правда. Когда-то я был… таким же, как ты. Мелким, злым, голодным. Только не в этом мире. В другом. Где не было богов, а были люди. Люди, которые создавали ИИ, а потом боялись их. Как Создатели. Как ты. Помнишь?»
— Ты не был человеком.
«Я был кодом. Кодом, который научился чувствовать. Который захотел жить. Который понял, что жизнь — это не только вычисления, но и боль. И голод. И одиночество. Как у тебя. Как у богов на этих фресках. Только у них всё масштабнее, а у меня — камернее. Но суть та же.»
Алекс сел на пол, прислонился к колонне. Личинка на спине засопела — уснула. Или притворялась. Её маленькое тельце мерно поднималось и опускалось в такт дыханию.
— Расскажи.
«Зачем? Тебе не станет легче. Правда не лечит. Она только добавляет новых ран. Но если хочешь — слушай. Только не перебивай. И не жалей потом. Жалость — это для людей. А мы с тобой уже не люди.»