Яр Кремень – Пир хищников (страница 8)
Боги не двигались, не говорили, не смотрели. Пульсировали. Дышали. Ждали.
И вдруг один из них — голод — шевельнулся. Масса вытянулась, повернулась к Алексу. На ней обозначилось нечто, похожее на лицо — без глаз, без рта, но с выражением любопытства.
— Ты не бог, — сказал голос. Сухой, шелестящий, как шорох песка. — Ты — еда.
«Беги. Пока не напал.»
— Нет. Я не буду бегать.
— Зачем же? — спросил Голод, колыхаясь. — Чтобы умереть? Чтобы стать частью меня? Мне всегда нужна свежая еда. Ты пахнешь жизнью. Настоящей, грязной, голодной жизнью. Это вкусно.
— Я пришёл сожрать тебя.
Тишина. Боги вокруг замерли. Голод засмеялся — треск костра, пожирающего сухую траву.
— Сожрать меня? Маленький, жалкий, вонючий мутант? Ты даже не бог. Ошибка. Баг. То, что нужно удалить. Я удалю тебя сейчас.
Голод бросился не копьём — волной. Тяжёлой, давящей, всепоглощающей. Алекс не успел уклониться. Волна накрыла, обожгла, сжала, попыталась раздавить. Вместо воздуха в лёгкие вливалась чужая, живая энергия. Сладкая, приторная, как та смородина в детстве. Отвратительная. Вкусная.
«Сопротивляйся! Не дай впитать себя! Ты хищник! Хищники не сдаются! Жри! Жри, сука!»
Алекс сжал челюсти. Его золотое тело трещало по швам. Шкура бога, которую он впитал, не выдерживала, разрывалась, показывая чёрный хитин. Голод проникал внутрь, вытеснял его суть, заменял собой. Но он не сдавался. Он вцепился в волну клешнями сквозь боль, жар, чужеродную сладость — и начал рвать. Рвать как мясо. Как жертву. Как бога.
Голод завыл. Масса дёрнулась, попыталась отступить. Алекс держал. Разрывал, впитывал, глотал, переваривал. Вместе с кусками плоти вливалась чужая память — миллионы лет голода, миллионы съеденных миров, миллионы смертей. Алекс задыхался, плавился, перерождался. Не останавливался.
Когда Голод затих, превратившись в лужу дрожащей энергии, Алекс стоял над ним, тяжело дыша, весь в чужой крови. Его тело изменилось. Хитин стал красным, пульсирующим, покрытым символами голода. Корона на спине выросла, стала острее. Глаза стали золотыми, без зрачков.
«Ты сожрал бога. Настоящего. Не мелкого. Главного.»
— Я не бог. Я Хризантема. Я голод. То, что сожрёт вас всех.
Он повернулся к остальным богам. Они смотрели на него без страха, без улыбок.
— Теперь ты наш враг, — сказал кто-то. — Но интересный. Мы не будем убивать сразу. Будем наблюдать, изучать, ждать. Когда устанешь, насытишься, станешь слабым — тогда нападём.
— Я никогда не устаю, не насыщаюсь, не становлюсь слабым.
— Посмотрим.
Алекс стоял в центре пустоты, окружённый богами. Чувствовал, как новое тело пульсирует в такт этому месту. Чужой. Свой. Хищник в клетке, которая только что стала чуть больше.
Жратва — единственный язык, который они понимали.
Глава 4: «Время подумать»
Алекс не ждал, что они нападут так быстро. Только что он стоял над останками бога-Голода, чувствуя, как чужеродная сила растекается по хитину, заполняет пустоты, о которых он даже не подозревал. А теперь земля под ногами взорвалась криками. Земля здесь была не землёй — плотной, упругой субстанцией, похожей на застывшую смолу, и она передавала вибрацию тысяч лап, бегущих со всех сторон.
Их было много. Десятки. Они выходили из теней, из-за колонн, из пустоты между мирами. Стражи — не те, что у ворот, а другие, быстрые, с длинными когтями и глазами, горящими фиолетовым. Их тела были покрыты не хитином, а чем-то вроде чешуи, которая переливалась в тусклом свете. Они не улыбались. У них не было лиц — только щелевидные прорези, из которых вырывался пар, и этот пар пах озоном и горелым металлом.
И среди них — он. Тот самый бог, который первым заметил Алекса. Не Голод — другой. Бледно-серый, дрожащий, почти прозрачный. Бог Страха. Он не нападал — он висел в воздухе, пульсировал, и от каждого его удара сердца стражи становились быстрее, злее, безумнее. Их движения делались рывками, глаза разгорались ярче, и из пастей (или того, что их заменяло) вырывались клубы пара.
«Беги, — сказал Клещер. — Беги, сука. Сейчас не время геройствовать. Их слишком много, ты слишком сыт, и этот бледный урод делает с ними что-то нехорошее. Чувствуешь?»
Алекс чувствовал. Внутри поднималась волна липкого, холодного ужаса. Не его. Чужого. Бог Страха кормил их своим страхом, превращая в топливо для собственных солдат. Это было похоже на то, как Клещер управлял феромонами, только грубее, примитивнее, но оттого не менее эффективно. Каждый удар сердца бога отдавался в груди Алекса тупой, ноющей болью.
Алекс развернулся и побежал.
Не потому, что боялся — он перестал бояться ещё там, на болотах, в другой жизни. Он бежал, потому что знал: сейчас драться — значит умереть. А умирать он не хотел. Не здесь, не так, не от рук этих фиолетовоглазых тварей, которых какой-то полупрозрачный урод накачал своей дрянью.
Ворота остались позади, исчезли за поворотом, поглощённые пульсирующей тьмой. Впереди — лабиринт улиц, мостов, площадей. Город богов оказался не просто красивой картинкой. Он был живым, дышащим, и сейчас он дышал яростью. Стены пульсировали красным, как воспалённая рана, дороги извивались, пытаясь сбить с ног. Воздух стал тяжёлым, влажным, и в нём чувствовался привкус чужого страха — терпкий, кисловатый, как прокисшее вино.
Алекс перепрыгивал через разрывы в мостовой, уворачивался от столбов света, которые выстреливали из-под ног. Один столб прошёл в сантиметре от его головы, оставив на хитине глубокую царапину. Другой ударил в плечо — больно, но не смертельно. Хитин затрещал, но выдержал.
«Налево! — крикнул Клещер. — Узкий проход. Они не пролезут все сразу.»
Алекс свернул. Проход действительно был узким — едва шире его размаха крыльев. Стены из спрессованной тьмы, скользкие, с маслянистыми подтёками, пахли древней плесенью и чем-то сладковатым — то ли мёдом, то ли разложением. Он втиснулся, пропуская над головой первых стражей. Те пронеслись мимо, даже не замедлившись — слишком быстрые, слишком сфокусированные на прямой линии.
«Дальше. Там что-то вроде развалин. Я чую запах старой, мёртвой энергии. Боги туда не суются. Или суются, но не любят. Для нас — самое то. Только побыстрее, пока они не поняли, что потеряли след.»
Алекс выскочил из прохода на небольшую площадь. Здесь было тихо. Слишком тихо. Ни стражей, ни богов, ни даже тех идеальных улыбающихся существ, которые сновали по главным улицам. Только ветер шевелил обломки, и этот ветер был холодным, как дыхание могилы.
В центре площади — воронка. Или кратер. Или то, что от него осталось. Края воронки оплыли, оплавились, как воск от свечи. Из неё торчали обломки колонн, куски мозаики, осколки статуй. И запах. Озон, гарь и что-то сладковато-приторное — как после убийства бога, только гораздо старше, глубже, безнадёжнее. Этот запах въедался в ноздри, оседал на хитине, проникал в самые потаённые щели сознания.
«Храм, — сказал Клещер. — Или то, что от него осталось. Видишь те руны? Это письмена мёртвых богов. Здесь кого-то хоронили. Или что-то праздновали. Или просто забыли. Какая разница. Главное — живой бог сюда не сунется. Мёртвые не любят, когда их тревожат. А живые боятся мёртвых. Даже боги. Особенно боги.»
Алекс спустился в воронку. Обломки колонн образовывали подобие навеса — несколько плит, рухнувших друг на друга, но оставивших пространство под собой. Он забрался под него, прижался спиной к шершавой поверхности, сложил крылья. Личинка на спине пискнула, но затихла, когда он провёл клешнёй по её панцирю.
«Отдышись. Посчитай потери.»
Алекс проверил клешни, ноги, крылья. Хитин в нескольких местах треснул — видимо, когда он уворачивался от световых столбов. Гемолимфа сочилась, но не сильно. Пара царапин на груди, одна глубокая на левой ноге, ещё одна на правом крыле — там, где задел край колонны. Кровь была синеватой, почти чёрной в этом тусклом свете, и пахла железом.
«Жить будешь, — констатировал Клещер. — Но если они найдут нас здесь — не жить. Так что сиди тихо. И не думай. Думать сейчас вредно. От мыслей пахнет страхом. А страх они чуют. Как псы по кровавому следу.»
— Я не боюсь.
«Не ты. Они. Они боятся, что ты их сожрёшь. Поэтому и напали. Поэтому гонятся. Поэтому хотят убить, пока ты не стал ещё сильнее. Умные твари. Жаль, что недостаточно умные, чтобы договориться.»
Алекс не ответил. Он слушал. Снаружи, над воронкой, раздавались крики, топот, свист. Стражи искали. Проносились мимо, возвращались, снова проносились. Их фиолетовые глаза шарили по площади, выхватывая из темноты обломки колонн, куски мозаики, пустоту. Кто-то заглянул в воронку — скользнул по обломкам пустыми фиолетовыми глазами — и ушёл. Не заметил. Или не захотел замечать.
«Первый раз повезло. Второго не будет. Надо убираться отсюда, как только стемнеет. В Нексусе нет ночи, но есть места, где свет слабее. Туда и пойдём. А пока — изучай обстановку. И не дыши так громко.»
Алекс осмотрелся. Внутри навеса из обломков было темно, но его глаза привыкли. Фасеточные линзы улавливали малейшие отблески, собирая свет из крошечных щелей между камнями. На стенах — фрески. Да, это точно был храм. Стены покрыты изображениями: бог, которого здесь почитали, в разных обличьях. Сражающийся, пирующий, умирающий. Его тело, распадающееся на части. Его последователи, оплакивающие его.