Яр Кремень – Хруст в брюхе (страница 4)
Я успел подтянуться. Её мандибулы щёлкнули в сантиметре от моей задней ноги. Она рухнула вниз, и её тут же смяли и затоптали свои же. Им было всё равно. Война — конвейер. Лишнюю деталь выбросят и не заметят.
Лаз сужался. Давил на грудной щит. Хитин скрипел, угрожая треснуть. Я проползал, выдирая из стен куски глины и корней. Свет — тусклый, жёлтый, болезненный — стал чуть ярче. Воздух пахнул иначе: не спёртой землёй и феромонами, а гнилью, плесенью и… мёдом? Кислым, прокисшим мёдом.
Я вывалился из лаза не в новый туннель, а вкамеру.
Она была просторнее, чем всё, что я видел под землёй. Сводчатый потолок, оплетённый толстыми, живыми корнями, которые пульсировали слабым светом. Стены были не земляные, а словно вылеплены из смеси глины, слюны и пережёванной древесины — классические муравьиные ходы, но в гигантском масштабе. И повсюду — грибок. Он рос клочьями, как серая, влажная вата. Плесневые узоры покрывали стены, а в центре комнаты зияла яма, заполненная чем-то тёмным и вязким, откуда и шёл этот сладковато-гнилостный запах.
И тут же на меня набросились.
Не амазонки. Другие. Каледонские стражи. Те же, что и я, но крупнее, их хитин был толще, покрыт шрамами и странными, кожистыми наростами. Их глаза, холодные и составные, смотрели на меня без вопроса. Только с оценкой. Чужак. Раненый. Пахнет кровью, чужими феромонами и паникой.
Их было шестеро. Они вышли из теней у стен, двигаясь бесшумно, с пугающей синхронностью.
«О, — сказал Клещер, и в его голосе вернулась знакомая ядовитая нота. — Приёмная комитета. Вежливо просят пройти на собеседование. Советую не спорить.»
— Я свой! — попытался я испустить феромонный сигнал, смесь подчинения и идентификации «свой-солдат». Но мой феромонный коктейль был испорчен: страх, ярость, чужая кровь, вкус железы. Для них я был грязной, ломаной вещью.
Один из стражей, самый крупный, с наростом на голове, похожим на корону из грибка, щёлкнул мандибулами. Жёсткий, не терпящий возражений приказ: «Лечь. Не двигаться.»
Инстинкт солдата вскричал внутри: «ПОДЧИНИСЬ!» Но что-то человеческое, уже почти задавленное, забилось в истерике: «НЕТ! ОНИ СЕЙЧАС БУДУТ…»
Они и начали.
Не для убийства. Длянаказания.
Первый удар пришёлся по моей больной ноге. Страж с короной ударил не мандибулами, а головой, как тараном. Хитин на ноге, уже повреждённый, с треском лопнул. Боль, острая и чистая, ударила в нервный узел. Я рухнул на бок.
И тут они навалились все. Не кусали.Избивали. Били головами, грудными щитами, с огромной, методичной силой. Это было не как драка с амазонками — яростно, чтобы убить. Это было процедурно. Каждый удар был рассчитан, чтобы причинить максимальную боль, не повредив жизненно важные органы. Они ломали шипы на моих ногах, вминали хитин на брюшке, били по сочленениям.
Я пытался закрыться, извивался, испуская феромоны агонии. Они игнорировали. Их собственные феромоны были холодны, как лёд. Дисциплина. Порядок. Иерархия.
«Принимай, засранец, — скрипел Клещер, и казалось, он получает от этого какое-то извращённое удовольствие. — Это тебе не поле боя. Это — офис. Тебя не убивают. Тебя… воспитывают. Добро пожаловать в коллектив.»
Удар в антенну. Мир на секунду пропал, превратившись в белый шум. Ещё удар. В место, где когда-то было ухо. Звон. Боль. Я перестал понимать, где верх, где низ. Они били и били, и этот мерный, глухой стук стал единственным звуком вселенной.
Наконец, они отступили. Я лежал в луже собственной гемолимфы, чувствуя, как моё тело — этот неуклюжий танк — превратилось в груду разбитых деталей. Всё болело. Каждый сегмент, каждый нерв. [БОЛЬ: 25/100]. Цифра всплыла в сознании сама, как диагноз. 25 из 100. Значит, может быть хуже. Намного хуже.
Стражи встали вокруг меня полукругом. Их феромоны сменились. Теперь они излучали ожидание. И… почтение?
Из тени за ямой с мёдом выползлооно.
Сначала я подумал — ещё один муравей-мутант. Потом — огромная личинка. Но нет.
Это был гриб. Но живой, двигающийся. Белая, пупырчатая ножка толщиной с мою грудь. Наверху — не шляпка, а нечто, напоминающее раскрытую, сочную пасть, полную тёмных, влажных спор. А из «пасти» свисали десятки тонких, розоватых щупалец. Они шевелились, как пальцы голодного слепца. Всё существо было покрыто той же серой плесенью, что и стены, и от него пахло сладкой гнилью и лекарственной химией.
«Познакомься, — прошипел Клещер. — Наш начальник. Хирург. Фармацевт. И палач. По совместительству. Гриб-пожиратель плоти
Гриб «дополз» до меня. Его щупальца потянулись к моим ранам. Одно из них, тонкое и влажное, коснулось треснутого хитина на ноге.
И началось.
Боль не утихла. Онаизменилась. Из острой, режущей — превратилась в глубокую, нудную, разъедающую. Как будто в рану влили расплавленный сахар и ржавые гвозди. Щупальце не просто касалось — оно ввинчивалось. Пробивало хитин. Входило в плоть.
Я заорал. Беззвучно, мандибулами, широко раскрытыми в немой гримасе.
«Молчи и терпи, — сказал Клещер, но теперь в его голосе не было насмешки. Была каменная, беспощадная серьёзность. — Он вводит мицелий. Грибницу. Она будет чинить тебя изнутри. Сращивать кости, затягивать раны, выжигать инфекцию. Побочный эффект… ну, ты почувствуешь.»
Я почувствовал. По мере того как щупальца гриба исследовали и «зашивали» мои раны, внутри начинался зуд. Не на коже. Глубже. В мускулах. В нервных узлах. Как будто под хитином завелись тысячи муравьёв. Но не тех, что снаружи. Других. Мягких, волокнистых, неумолимых.
Гриб работал не спеша. Одно щупальце залезло в разрыв на брюшке, и я почувствовал, как что-то тонкое и живое разветвляется внутри, оплетает мои органы. Другое полезло в сломанную антенну. Боль сменилась странным, пугающим онемением, а потом — ложным ощущением, будто антенна снова цела и чувствует в тысячу раз острее. Я чувствовал вибрации земли на километр вглубь. Слышал, как растёт плесень на стене. Чуял страх личинок в ячейках где-то далеко-далеко.
И галлюцинации.
Они накатили волной. Не картинки.Ощущения. Воспоминания, которые не были моими.
Я дёрнулся, пытаясь вырваться из этих видений. Щупальца гриба впились крепче. Одно из них обвило мою «шею» — сужение между головой и грудью.
«Расслабься, — скрипел уже не Клещер, а другой голос. Мягкий, влажный, множественный. Он звучал прямо в нервных узлах, минуя уши. — Боль — это сигнал. Сигнал о повреждении. Я устраняю повреждение. Становлюсь частью. Ты будешь крепче. Выносливее. Послушнее. Разве это не хорошо?»**
Это был гриб. Он говорил. Не словами. Пакетами ощущений, вплетёнными в боль.
«Нет! — завопил я внутри. — Уберите это! Уберите из меня!»
«Ты был сломан, — настойчиво шептало множество голосов. — Теперь будешь целым. Моим. Нашим. Муравейник — организм. Ты — клетка. Я — нерв. Слушайся. И выживешь.»
Клещер молчал. Я чувствовал его присутствие — сжавшееся, настороженное, изучающее. Как хищник, наблюдающий за более крупным хищником.
Наконец гриб отполз. Его щупальца, покрытые моей синеватой гемолимфой и каким-то собственным слизистым секретом, медленно втянулись в пасть. Он пульсировал, довольный. Стражи вокруг зашевелились, испуская феромоны одобрения. Работа сделана.
Меня отпустили. Не помогли встать. Просто отошли, дав понять, что я могу идти. Я попытался подняться. Тело слушалось. Слушалось слишком хорошо. Раны не болели. Они…пульсировали. Под хитином что-то шевелилось. Зудело. Но сила вернулась. Более того — я чувствовал прилив незнакомой энергии. Чуждой, растительной, упрямой. [СИЛА: 4]. [РЕГЕНЕРАЦИЯ: АКТИВИРОВАНА]. Но рядом с этими цифрами появился новый статус, холодный и неумолимый: [МИЦЕЛИАЛЬНАЯ ИНФЕКЦИЯ: 5%].
«Поздравляю, — наконец проговорил Клещер. Его голос был тихим, задумчивым. — Теперь у тебя два хозяина. Я, который хочет, чтобы ты эволюционировал. И Он, который хочет, чтобы ты стал винтиком. Интересно, чья возьмёт?»
Я стоял на дрожащих ногах, чувствуя, как под хитином ползает чужая жизнь. Гриб уже отполз в тень, сливаясь с плесенью на стенах. Но его присутствие осталось — внутри. Как инородный объект, который уже не вырезать.