Яр Кремень – Хруст в брюхе (страница 5)
И тут землясодрогнулась.
Не вибрация от бега тысяч ног. Глухой, мощныйудар снизу. Как будто что-то огромное ударилось головой о фундамент мира. С потолка посыпалась земля и куски грибницы.
Стражи мгновенно пришли в боевую готовность. Их феромоны зашипели тревогой, но не паники. Скорее… привычной напряжённости.
Ещё один удар. Ближе.
«Что… что это?» — мысленно спросил я, охваченный новым, леденящим ужасом.
«Наш общий сосед, — ответил Клещер, и в его голосе впервые за всё время прозвучало нечто, отдалённо напоминающее страх. — Тот, кто не довольствуется грибком и мёдом. Тот, кто ест плоть. И хитин. И камень. И, кажется, дошел до нашего этажа.»
Третий удар. Прямо под нами. Земляный пол в центре комнаты, рядом с ямой с мёдом,вздулся. И послышался звук.
Не рёв. Не скрежет.
Скребок.
Мощный, медленный, неумолимыйскребок огромных когтей о плотную глину. Что-то большое. Что-то голодное. И оно было прямо под нами. И оно поднималось.
Глава 4
ГЛАВА 4: «ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ТЕРМИТУ»
Земля под ногами дыбилась, как кожа над гнойником. Каждый удар снизу отдавался в моих новых, заражённых грибком костях странной, резонирующей болью. Скребущий звук стал громче, яснее – то был не просто скрежет когтей. То былоразрушение. Что-то методично, без ярости, без спешки, дробило каменную породу, чтобы добраться до нас. До мяса.
Стражи забыли про меня. Их феромоны тревоги густели, становясь почти осязаемыми. Они строились в оборонительный полукруг перед вздувающимся полом, их мандибулы щёлкали в унисон. Но в их позах не было безумия амазонок. Был холодный, отточенный расчёт. Они знали этого врага.
«Долготарот, – прошипел Клещер, и в его голосе сквозило нечто вроде профессионального интереса. – Землеройный червь-мутант. Размером с автобус. Мозгов – с горошину. Аппетита – на всю планету. Он не охотится. Он просто… пожирает путь. И сейчас его путь лежит через наш уютный подвал.»
– Что делать? – мысленно выдавил я, чувствуя, как под хитином бегают мурашки от грибницы.
«Что? Бежать, конечно, кретин! Твои новые друзья-охранники сейчас станут первым слоем начинки в этом живом сэндвиче!»
Бежать. Куда? Туннель, откуда я приполз, теперь кишел амазонками. Остался только один путь – дальше, вглубь комплекса, мимо пульсирующего гриба и ямы с прокисшим мёдом. Туда, куда стражи не пускали чужаков.
Ещё один удар. Пол треснул. Из трещины брызнула струя едкой, желтоватой жидкости. От неё пополз пар и запах желудочного сока, смешанного с серой.
Стражи атаковали. Не как с мной – все вместе, синхронно. Они впились мандибулами в пол вокруг трещины, пытаясь… зашить её? Удержать? Безумие.
Я развернулся и рванул прочь, к дальней стене камеры, где угадывался ещё один, более широкий проход. Мои ноги, теперь напичканные грибным мицелием, работали чётко, мощно, но с противной, чужой плавностью. Каждый шаг отдавался эхом в костях.
«Быстрее, адище! Он уже чувствует вибрацию! Чувствует жирную, сочную вибрацию шестиножного обеда!»
Я влетел в проход. Он вёл вниз. Круто, спирально вниз. Стены здесь были не земляные, а отполированные, будто покрытые слюной и смолой. И пахло иначе. Не гнилью и мёдом. Пахлодеревом. Старым, влажным, переваренным. И ещё чем-то… острым, химическим. Формалином? Ацетоном?
Скребущий звук и глухие удары остались позади, приглушённые толщиной породы. Но новая опасность витала в воздухе. Буквально.
Мои антенны, одна – сломанная и прошитая грибницей, другая – целая, уловили новый феромонный фон. Сложный, многослойный. Он не был агрессивным. Он был…деловым. И всепроникающим. Как запах гигантского конвейера.
Проход вывел на галерею. Я замер.
Это был не муравейник. Это былмегаполис.
Пещера огромного размера уходила в темноту вверх и вбок. И вся она была изъедена, переработана, превращена в архитектурное чудо из пережёванной древесины, глины и собственных экскрементов. Башни, арки, мосты, висячие сады из плесени и грибов-симбиотов. Воздух гудел от жизни – тихой, сосредоточенной, несуетливой. И повсюду ползалиони.
Термиты.
Их были тысячи. Десятки тысяч. Они сновали по стенам, потолку, мостам, не сталкиваясь, не суетясь. Каждый знал свою работу. Одни несли куски древесины, другие – капли воды, третьи – личинок. Солдаты с огромными, головастыми мандибулами стояли на перекрёстках, неподвижные, как статуи. Рабочие, слепые и почти белые, лепили новые стены, выдавливая из себя липкий строительный секрет.
Это был идеальный улей. Абсолютный коллектив. И меня от него тошнило.
«О, – протянул Клещер с ноткой почти эстетического удовольствия. – Цивилизация. Порядок. Преданность. Никакого «я». Только «мы». И одно общее «ОНА». Чувствуешь?»
Я чувствовал. Феромонный фон здесь был настолько густым, что его можно было резать. И в его основе, как тяжёлый, сладкий удар в низ живота, пульсировал один-единственный сигнал.ЛЮБОВЬ. Слепая, абсолютная, химическая любовь к Королеве. Источнику. Смыслу. Он висел в воздухе, как опиум, одурманивая, приказывая обожать, служить, умирать.
И у меня в груди, рядом с тем местом, где когда-то было сердце, что-то ёкнуло. Не в хорошем смысле. Как спазм. Как приступ клаустрофобии в самом центре собственного тела.
«Термиты, – скрипел Клещер. – Преданные, как пёсики. Только пёсики хотя бы иногда бывают не в настроении. А эти… эти просто сосуды. Сосуды для любви к мамочке. Меня тошнит от их верности. И, кажется, тебя тоже.»
Действительно, меня выворачивало. Чужая, всеобъемлющая любовь давила на моё собственное, уродливое, ноличное нутро. На остатки Алексея Волкова, который ненавидел командиров, сомневался в приказах и мечтал только о том, чтобы выжить и, может быть, когда-нибудь забыться.
Я попятился, но было поздно.
Два термита-солдата, стоявшие у входа в галерею, развернули свои головастые, похожие на клещи, мандибулы в мою сторону. Они не напали. Ониизучили. Их слепые, или почти слепые, головы покачивались, улавливая мой запах. Запах муравья-каледонца, заражённого грибком, пропитанного кровью, страхом и дикой, неколлективной яростью.
Их феромоны изменились. Появилась нота…любопытства? Нет, скорее, отчётливого, рабочего интереса. Чужак. Повреждён. Может быть полезен. Или опасен. Нужна инспекция.
Они пошли ко мне. Не спеша. Их бронированные тела поскрипывали.
«Не дергайся, – быстро сказал Клещер. – Они не будут кусать первыми. Они попробуют… понять. Попробуют подключиться.»
– Подключиться? К чему?
«К общему разуму, идиот! К их сети! Они хотят просканировать тебя, как USB-флешку с вирусом. Не давай – твой мозг не выдержит такого количества «дружелюбия». Он лопнет, как перезрелый помидор.»
Я замер, готовясь к бою. Но они подошли вплотную и… обступили. Один встал спереди, другой сзади. Их антенны, тонкие и чуткие, протянулись ко мне, коснулись моего хитина. Не для удара. Дляконтакта.
И мир рухнул.
Это не было видением, как у гриба. Это былпоток. Река сырых, нефильтрованных данных, чувств, побуждений. Я не видел её глазами – я стал ею.
МЫ. МЫ. МЫ.
Это «МЫ» обрушилось на моё «Я» с весом гигантского пресса. Оно давило, стирало границы. Воспоминания Алексея – зелёный туман, сирены, страх – поплыли, растворились в могучем, безличном потоке жизни улья. Я начал забывать, кто я. Я начал становиться…частью.
«НЕТ! – закричал внутри Клещер, и его голос пробился сквозь всеобщий гул как нож. – Это не твоя стая, уёбок! Ты не скот! Ты – хищник! Вспомни! Вспомни хруст! Вспомни вкус железы! Вспомни СВОЙ голод!»
Термиты рядом со мной вздрогнули. Их поток данных дрогнул. В их совершенную, отлаженную сеть ворвалось что-то чужеродное. Грязное.Индивидуальное. Мой собственный, уродливый страх смешался с их любовью, моя ярость – с их покоем.
Солдат передо мной издал короткую, высокочастотную вибрацию – сигнал сбоя. Его мандибулы сомкнулись, но не для атаки. В замешательстве.
Я воспользовался этим. Не физически. Я собрал все свои ошмётки, всю свою боль, весь свой цинизм и пинком – не ноги, аволи – вышвырнул их обратно в общий канал.
Вместо любви к Королеве – образ окровавленных челюстей.
Вместо готовности служить – жгучее желание сожрать того, кто стоит рядом.
Вместо покоя – панический, животный ужас одиночки в толпе.
Термиты отшатнулись, как от удара током. Их синхронность нарушилась. Солдат сзади беспорядочно задвигал лапками. Их феромоны, до этого идеально гармоничные, заиграли диссонансом. Сбой. Вирус эгоизма.
«Ха! – захохотал Клещер. – Видишь? Они любят Королеву. А ты любишь только себя. Ну, и меня, иногда, по праздникам. Вот и вся разница между тобой и насекомым. Они – система. Ты – ошибка в системе. И ошибки, знаешь ли, иногда заразительны.»
Но «система» не собиралась терпеть сбой. С галереи, с мостов, из туннелей – повсюду головы термитов повернулись в нашу сторону. Сотни, тысячи слепых лиц, улавливающих дисгармонию. Феромонный приказ пронзил воздух, жёсткий и неоспоримый:ИЗОЛИРОВАТЬ. ИЗУЧИТЬ. ЛИКВИДИРОВАТЬ УГРОЗУ ЦЕЛОСТНОСТИ.