Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 74)
В ту субботу они пробыли в лесу до позднего вечера.
Больше часа что-то отвинчивали, что-то привинчивали и доводили до ума его новый велосипед. Он восхищался своим отцом, который мог все это сделать сам, все, в том числе и юстировку переключателей скоростей, подгонку тормозов к весу и другие магические действия. Причем, не в мастерской Декатлона, а прямо на поляне в лесу. И с помощью подручных инструментов из небольшого пластикового ящичка, который постоянно был у него в машине.
А потом – сплошной кайф от нового велосипеда. Потому что иначе это нельзя было назвать. Размером с его старый, новый велосипед весил в три раза меньше! Ну а езда в гору на нем – это отдельная песня! Единственное, чего ему не хватало, так это мягкого седла, к которому привык его зад.
Но с новым велосипедом появилась и новая проблема: как притормозить ровно настолько, чтобы не оставить отца слишком далеко позади.
По дороге домой они остановились у ресторана, что рядом с политехническим институтом. Он никогда там не был раньше. Современный, модерновый стильный интерьер. Большие тарелки, маленькие порции, французские названия блюд, постоянно улыбающиеся официанты с вечно склоненными головами, гигантские цены.
– Здесь когда-то было кафе, – сказал отец, оглядывая зал. – Приемлемое по деньгам, потому что приходили в основном студенты. Здесь я познакомился с твоей мамой. Хотя, если быть точным – она со мной. Она подошла ко мне и спросила, не могу ли я одолжить ей… заметь, не дать, а одолжить… сигарету. Так что не было бы тебя на свете, сынок, если бы я не курил, – усмехнулся и жестом подозвал официанта.
К ним подошел тучный мужчина с прижатой к груди папкой меню. Склонил голову, окидывая их презрительным взглядом. А каким еще, если посетители были в спортивных костюмах, а на ногах у отца – резиновые сапоги. Якуб сбросил кроссовки, и остался босиком.
– Что будешь есть, сынок? Потому что лично я предпочитаю свиную отбивную. У вас ведь есть, да? – спросил он официанта.
– Для нашего ресторана это довольно сложный заказ. Мы не столовая, но я спрошу на кухне, – ответил официант, глядя на отца с подозрением.
Он посмотрел на официанта и, с трудом сдерживая волнение, сказал:
– Я буду баклажаны, запеченные в помидорах. Но, пожалуйста, помидоры печь дольше. И обязательно без кожицы. Вы запомните? Без кожицы. И я прошу вас поджарить баклажаны на рисовом масле. И добавить сливочное масло. Но только чесночное. Какое вино вы могли бы нам посоветовать? Что пьют с баклажанами? Вы наверняка ведь знаете?
Официант смотрел на него с неприкрытой злостью.
– Не думаю, что у нас найдутся баклажаны. Сейчас не сезон.
– Хорошо, скажу вам по-простому. Сейчас, в сентябре – сезон синеньких, если название баклажан ничего вам не говорит. Свиные отбивные – это даже я могу понять. Запах не тот и неизвестно, как накрутить счет. Но если у вас нет ни свиных отбивных и веганских баклажанов, черт бы вас побрал, тоже нет, почему бы вам не принести два кофе? Кофе. Обычный. Не обязательно он должен быть хипстерским, на соевом молоке. Вы запомните это название? Такой ароматный напиток. Люди пьют с утра. Что ты думаешь, папа?
– Если нет ни свиных отбивных, ни баклажанов, то кофе я с удовольствием. Очень даже. Для меня черный, без сои и без сахара.
Вечером дома смотрели фотографии, которые совершенно неожиданно мать начала присылать с Джерси. Она посылала их только отцу, ему не посылала. Папа восторгался каждым фото. И даже теми, на которых не было ничего, кроме моря. Важно, что это были фото от жены.
Дни, вечера и ночи Якуб проводил в Надином доме. Они с Витольдом полностью освободили подвал от хлама. Когда они тащили тяжелую, странную, покрытую пылью и паутиной рухлядь, Витек как мантру повторял: «Любовь требует жертв, любовь требует…».
Якуб начал учить французский. Опять с самого начала, с азов. На этот раз с Марикой. Это была ее идея. Она учила его французскому языку, а он ее языку Java. Чистый бартер: он ей, она ему. Марика обязательно хотела научиться программировать, а он удивить Надю после возвращения.
Решение учиться, особенно иностранному языку, когда учитель не совсем чужой человек, в общем-то принимается нелегко. По каким-то причинам нам стыдно обнажать свое неумение перед близкими. Мы скорее предпочитаем платить за репетиторство, чем учиться у брата, сестры, матери, сына, жениха или мужа. Точно так же было, когда он предложил отцу, подтягивать его по английскому. Давным-давно, когда вернулся из поездки в Кливленд по обмену. Его отцу тогда по каким-то причинам понадобилось подтянуть свой английский. А что, бесплатные уроки, прямо здесь, дома, никуда ездить не надо, время тратить, да и деньги тоже. Отец сначала согласился, но после второго урока сошел с дистанции. Предпочел ездить к репетитору к черту на кулички, куда-то на окраину Познани, преодолевая дорожные пробки, чем демонстрировать свое несовершенство перед сыном. Идиотизм, конечно, потому что изучение языка – это как раз устранение этих недостатков с кем-то, кто сам их уже преодолел. Но смущение преобладает, и этот аргумент не работает. Хотя, чего далеко ходить за примером, он и сам не стал бы брать уроки немецкого у Нади.
В случае Марики все было по-другому, эта связь была другая, а бартер «level zero[39] Java» за «level zero+ французский» работал. Вроде как один стыд в обмен на другой.
Витольд с Марикой появлялись в доме номер восемь около четырех часов и оставались до позднего вечера. Пока они учили друг друга на террасе сада, Витольд на кухне готовил еду. Зрелище невероятное: Вит, перепоясанный фартуком и стоящий у кастрюль и сковородок… Затем он шел читать в сад. Когда вбегала Дейзи, Витольд срывался с места, брал ее на руки, ходил вокруг сада, обнимал ее и целовал ее ушки.
Однажды он увидел краем глаза, чт
– Я, приятель, пытаюсь найти гуманизм. Люди меня разочаровали. Так много харь и рыл, и так мало лиц. Поэтому я в последнее время ищу человечность среди обезьян, – сказал он, показывая на книги, лежащие на траве. На обложках действительно были изображения морды гориллы или шимпанзе. – Это мое последнее открытие. Автор – голландец из Америки, Франс де Ваал, профессор-этолог, специалист по приматам. О приматах он знает очень много, а о шимпанзе бонобо – практически все. Если существует реинкарнация, то я в следующей жизни хотел бы быть самцом бонобо. И чтобы Марика была самочкой в моей стае. В третьей жизни я тоже хотел бы быть бонобо. Либо ты трахаешь, либо тебя трахают, или между делом какая-то самочка домогается тебя. Из его книг лучшая вон та – «
А потом Витольд накрывал стол скатертью – когда не шел дождь, то в саду, а во время дождя – на кухне, и звал на подготовленный им «dinner[40]».
– Ужинают в детских оздоровительных лагерях или в психушке, а я, милостивый государь, подаю вам dinner. Чтобы это с сего дня было ясно всем! – однажды сказал он.
Трапезничали до позднего вечера.
Марика рассказывала о своей работе помощницей воспитательницы в небольшом частном франкоязычном детском саду, о потешных девчушках в платьицах от «Луи Виттон» и ботиночках от «Гуччи», о том, как каждое утро родители привозят их в детский сад на своих порше. Витольд – о своем «труде на благо поколений» в Отделе ЗАГС, где он делал подвластными компьютеру данные «родившихся и умерших граждан нашего города в целях цифровизации Польши», и с удовлетворением отмечал рост наделенности сограждан свидетельствами о рождении: у некоторых их было явно больше одного – первое, например, с одним отцом, второе – с совершенно другим. «Но мама была все та же…».
Иногда странными путями вмешивалась в их разговоры политика. Марика избегала этого, как огня. Она знала, что «Виткаций заводится с полуоборота, начисто теряя даже остатки той культуры, которая была в нем». Она была права. Витольд реагировал на нынешний политический мир за окном с избыточной и часто преувеличенной чувствительностью, что доводило его до агрессивного расстройства. Марика знала это, и поэтому предпочитала «не ковырять это дерьмо». Но не всегда получалось. Однажды вечером Витольд разразился монологом.
– А вчера у меня палец на телевизионном пульте нечаянно соскочил на какой-то канал. Долбежка не слабее, чем в порно. Какая-то клерикалка в состоянии бреда пугала всех геями, словно летящей к Земле кометой, приближающимся апокалипсисом и проказой. Говорила так, будто вылакала пол-литра денатурата из горла. Темнота, суеверие, хамство, дурь в варианте все включено. Но обывателя надо постоянно сотрясать током фобии. Надо. Иначе он перестанет быть обывателем. И что, блин, тогда? Он должен постоянно слышать стук. В дно. Снизу. Чтобы этот стук мешал думать. Это ведь главное. Чтобы, не дай бог, народ не предался раздумьям. Надо, чтобы они верили. Ведь только вера творит чудеса. И тогда я подумал за них…