Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 73)
Она часто слушала Гаррета, хотя обычно в записях на Ютубе, а сегодня увидит его в первый раз живьем. А посмотреть стоило: даже если бы он не играл, один его внешний вид мог привести зрителей в восторг, по крайней мере, женщин и геев. Если бы Никколо Паганини был так же хорош собою, как Дэвид Гарретт – заметьте, немец – вот тогда бы он был настоящий дьявол, даже больший, чем его считали тогда. Уж женщины позаботились бы об этом.
После концерта Карина предложила прогуляться по Елисейским полям. Потому что театр, хоть и называется, на Елисейских полях, находится вообще в другом месте. Она пригрозила, что не пойдет с ними, если после прогулки они не позволят пригласить себя на ужин, за который она заплатит все до последнего цента, включая чаевые. Алекс, естественно, по-своему протестовал, назвав это «актом прямой коррупции со стороны сотрудника», и, пошутив, пригрозил «тщательной проверкой тарифной сетки в связи с такой дерзкой расточительностью трудоустроенного».
Они заказали луковый суп, который только во Франции действительно похож на луковый суп, а затем устрицы в соусе из красного уксуса и мелко нарезанного лука-шалота. Карина посоветовала устрицы в кальвадосе – Алекс утверждал, что настоящие французы едят их только с сыром рокфор или камамбер, и, наконец, – хотя это должна была быть закуска – первый раз в жизни ела улиток. Запеченные, подаются с чесночным маслом и мелко нарезанной зеленью петрушки. Так же, как едят улиток настоящие французы, – утверждала Карина, – то есть по-бургундски.
Говорили о Париже, Франции и о музыке. Пили вино. Карина припугнула Алекса, что, если он хотя бы одним словом упомянет Президиум, то может искать себе другой отель. А потом начала вспоминать времена, когда она училась в Эколь Политекник в Палезо, недалеко от Парижа. Рассказывала, как ей приходилось прирабатывать к жалкой стипендии уборкой квартиры богатых француженок, которые в большинстве своем были супругами русских олигархов, а также о том, что иногда по воскресеньям она приезжала из Палезо по линии № 13 на станцию Елисейские поля-Клемансо и выходила на эту знаменитую улицу, с бутербродами в сумке, чтобы глазеть на гуляющих там людей и витрины магазинов. Тогда даже не знала, что такое улитки, а людей, которые едят устриц и улиток в дорогих ресторанах, она видела только во французских фильмах, потому что нет французского фильма без сцены с едой. Потому что «во французских фильмах чаще показывают еду, чем любовь», – добавила она.
Пешком вернулись в отель. Ее хоромы – ибо то, куда ее поселили, трудно назвать номером – были больше, чем весь первый этаж ее дома номер восемь с прихожей и беседкой вместе взятыми! Огромная гостиная с трехметровым диваном и гигантским телевизором, дальшекомната с письменным столом, компьютером, принтером и проектором, а в конце спальня с примыкающей к ней гардеробной размером с ее чердак и отдельной ванной комнатой. Не меньшей, чем главная ванная комната, та, что рядом с гостиной. Если бы ей пришлось кому-то объяснять, что означает слово «декаданс», она бы описала эти апартаменты.
В «Гугле» проверила, как далеко от отеля «Плаза Атэне» находится отель «Релэ Боске». Оказалось, практически рядом: если пешком, то от семи до девяти минут в зависимости от маршрута.
На «Букинге» проверила, есть ли там свободные номера на ночь.
Были. Конечно, «последние четыре». Это такая стандартная ложь на портале бронирования. Если отель небольшой, то «последние два», если большой, «последние четыре». Она взяла с собой чемодан. Пустой! Выбрала самый длинный путь, через Рю Марбеф и Рю Клеман Маро. Видимо, в человеческий мозг встроен какой-то эволюционный механизм, – подумала она, подходя к зданию отеля.
Она стояла у входа под навесом из молочного стекла. Через раздвижную дверь была видна белая стойка регистрации. Приближалась полночь. Удачное время. Гости или спят, или сидят в баре. За стойкой ресепшена стоял портье в черном костюме, белой рубашке и с галстуком-бабочкой. Мужчина! Слава Богу! С мужчиной всегда легче иметь дело.
Попыхивая сигаретой, она поправила макияж и расстегнула две пуговицы блузки. Потом быстрым, уверенным шагом вошла внутрь.
– Я могу здесь переночевать? Мой рейс отменили. Сплошная нервотрепка, падаю от усталости. Пожалуйста, помогите мне, – сказала она по-английски и, бросив взгляд на бейджик, прикрепленный на костюм, добавила с нарочитым испанским акцентом: «Хуан Пабло». И потом умоляющим тоном:
– Только на вас надежда, я ведь уже столько раз останавливалась у вас…
– Конечно, мадам, – ответил парень и открыл сайт на своем компьютере. – Тогда нам нужны ваши данные. Для начала, как вас зовут?
– Если вы дадите бумагу, я напишу.
– Да, конечно.
На листе бумаги печатными буквами она написала имя матери Якуба. Парень набрал на клавиатуре. Медленно, буква за буквой, и все это время смотрел на нее, улыбаясь.
– У нас два человека с такими именем и фамилией. Которая из них вы? – он повернул экран компьютера, чтобы она могла прочесть.
Она склонилась к монитору и внимательно читала:
Агнешка Доброслава;… Июль 15, 1996
Агнешка Магдалена;… Апрель 5, 2015
Портье, скорее всего, не обратил внимания на дату, иначе не задал бы такого несуразного вопроса. Она читала. Внимательно. Буква за буквой, цифра за цифрой.
– Ни та, ни другая. У вас, должно быть, какая-то ошибка в программе, – тихо ответила она, выдержав театральную паузу.
– Не беда. Есть у вас при себе какой-нибудь документ? Любой. Это может быть кредитная карта.
– В данный момент, к сожалению, нет. Я оставила сумку в машине, – солгала она.
– Да, конечно. Пожалуйста, принесите. Вам нужна помощь с багажом?
Она не ответила. Взяла чемодан и медленно вышла из отеля. Как только за ней сомкнулись двери, ее степенное шествие «уставшей от ожидания отложенного рейса пассажирки» превратилось в бег.
@21
ОН: На время отъезда матери на Джерси вернулся к практике завтраков с отцом. Дни и ночи проводил в Надином доме, а утром возвращался домой – на велосипеде, а если дождь, то на трамвае. Иногда оказывался дома еще до того, как просыпался отец. Шел в булочную, покупал булочки и круассаны с маком, которые обожал отец. Возвращался домой, готовил завтрак и будил отца. До полудня они были вместе. Потом отец ехал в офис, а он возвращался в «дом номер восемь».
В субботу после завтрака отец предложил съездить на велосипедах в лес. Покататься и пособирать грибы.
– Как раньше. Ты хоть помнишь, сынок? У нас все шансы: вчера был дождь, а сегодня такое солнце. Грибов будет видимо-невидимо. Вот мама обрадуется, когда приедет.
Помнит ли он? Еще бы, конечно, он помнил. Он был так горд, что такой маленький, а собирает столько же грибов, сколько и папа. Значительно позже он узнал о трюках отца с разномерными корзинами и спрятанными в рюкзаке грибами. А все для того, чтобы сын мог гордиться собой. И сын гордился…
Спустились на лифте в гараж. Он с удивлением заметил, что к задней двери универсала отца был прикреплен велосипедный багажник, а на нем, притороченные ремнями и резинками, красовались два велосипеда. Его старый велосипед стоял далеко в сторонке, у стены гаража. Когда они подошли к машине, отец сказал:
– Ты не справляешься, приятель. Всегда отстаешь, когда мы с тобой гоняем наперегонки по парку. Мне было интересно, почему. Вчера я понял, что ты ездишь на старье, – сказал он, показывая на его велосипед, стоявший у стены, – и подумал – куплю-ка я тебе новый. Чтобы у нас были одинаковые болиды. Сегодня в лесу будет случай испытать.
В первый момент Якуб онемел. Потом подошел к отцу, поблагодарил, обнял его и крепко прижал к себе.
– Ну, да ладно, ладно, успокойся, – попытался сбить эмоции отец, – тебе давно уже был положен «нормальный транспорт». В лесу подкрутим, если что потребуется. Я захватил инструменты. Ну, поехали!
В машине, по пути в лес, его одолели думы и воспоминания, будто он провожал в последний путь лучшего друга: ну да, возраст, но в принципе-то еще ничего. Сколько прекрасных мест он объехал на нем, особенно в последнее время. С Надей. Выглядел действительно рухлядью. Без крыльев, с облезшей краской на раме, ржавым рулем и седлом с протертой кожей, позволяющим чувствовать не столько кожу сиденья, сколько его пружины. Витольд уверял, что такой велосипед «даже на запчасти не сдашь, потому что теперь такие детали никому не нужны, а за металлолом сейчас платят гроши». Все правда, но был и один громадный плюс: он мог не привязывать свой велосипед на стоянке, действительно – кому, кроме него, он такой нужен.
Ему стало интересно, неужели отец на самом деле верит в то, что в их гонках сын проигрывал только из-за несовершенства своего велосипеда? Неужели он не понимал, что дело совсем в другом? Якуб видел, как тяжело дышал отец и как уставал, когда они добирались до условного финиша. И если бы они играли по-честному, отец никогда бы не догнал его, ведь не назовешь же фанатом спорта пятидесятилетнего мужчину, который большую часть жизни проводит в офисе и не по лестнице, а на лифте спускается в гараж, едет на машине, а потом проделывает все то же в обратном порядке на пути домой. Впрочем, и сына тоже спортсменом не назовешь, но ему как-никак двадцать лет. А это и другие легкие, и другие мышцы, другая производительность сердца. Но его папа был так горд собой, когда они пересекали условную финишную черту, и сын на метр или два отставал. Якуб специально притормаживал, вроде как отдавая долг отцу, который когда-то давно прятал собранные грибы в рюкзаке, и они приходили домой с одинаковыми трофеями с тихой охоты…