Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 70)
В среду утром ее разбудила ужасная боль в животе. Месячные у нее всегда были болезненными. Хуже всего было в первый день. Как только она сошлась с Якубом, села «на таблетки». Она думала, что, поскольку менструации во время приема противозачаточных не особо «настоящие», то и боли будут тоже не настоящие. В ее случае это не сработало. Боль очень даже реально разрывала нижнюю часть живота. Не нашла ибупрофена ни в сумке, ни в чемодане. Видимо, в последний раз она использовала весь остаток своего запаса. Позвонила на ресепшен. У них тоже не оказалось. Проклятье, ибупрофен должен быть таким же обязательным в каждой аптечке отеля, как бинт или йод.
Когда у нее был первый, самый болезненный день с Якубом, он хотел знать, каково это. Что конкретно болит. Она сказала, что он никогда не поймет этого, и сравнение ее боли с болью при родах тоже ничего ему не объяснит. С того дня Якуб всегда носил с собой ибупрофен, и это было для нее жестом его нежной заботы.
Внизу у стойки регистрации она встретила Карину. Та обняла ее и сказала:
– Я не могу помочь тебе, Надин. Раньше у меня всегда было что-то в сумочке, но потом, после менопаузы, отпала надобность в этих средствах. Единственный, пожалуй, плюс моего возраста. Странно, что у них ничего нет на ресепшене. Выпей пока чаю, а я сбегаю в аптеку, – предложила она.
– Спасибо, Кари, но я сама схожу. Свежий воздух – как раз то, что мне надо сейчас.
Отработала до обеда. Боль не прекращалась. Позвонила Карине, сказала, что спускается с лесов, и до завтра ни для кого не существует. Потом вернулась в отель, приняла еще одну таблетку и легла спать.
Сколько она проспала, не знает, но проснулась, когда было еще светло, от громкого разговора и смеха, доносившегося через широко открытое окно в ее комнате. Она узнала голос Алекса: кто еще мог говорить по-немецки с таким швейцарским акцентом. Она продолжала лежать, держась за живот, прислушалась.
– Представляете: мы в моем кабинете в присутствии нотариуса читаем контракт, а он держит этого своего слюнявого бульдога на руках. Мы в принципе знали, что у него бзик, но не до такой же степени! Короче, и это мы проглотили, ибо речь шла о действительно большом кредите солидного инвестора. Когда очередь подписывать бумагу дошла до меняя, собака рухнула на пол. Он встал на колени, приложил к ней ухо и стал слушать, бьется ли сердце, потом нос к носу приставил лицо к морде собаки, чтобы понять, дышит ли она. И тогда мы увидели большой розовый язык бульдога, облизывающий его нос и очки. А то я уж думал, что сейчас он будет делать собаке искусственное дыхание.
Надя услышала смех, а через некоторое время неизвестный ей голос. Довольно свободно, по-немецки, но с явным славянским акцентом какая-то женщина рассказывала:
– Бульдог? Искусственное дыхание? Это еще ничего. Много лет назад я была с моими подругами Агнешкой и Урсулой в Париже. И вот какой-то студент, который был без ума от нашей Урсулы, пригласил нас в резиденцию очень богатой и очень экстравагантной вдовы, у которой он работал садовником на каникулах. Это очень странная история: богачка, имеющая табун садовников вдова до неприличия богатого французского промышленника, приглашает молодого студента из Польши с его подругами, да к тому же посылает за нами лимузин. Ну да ладно… Богатая вдова уже тогда, а это было двадцать лет назад, считала, что в мире больше остальных страдают животные. У нее было несколько собак, несколько кошек, несколько канареек и одна черная вьетнамская свинка, которую она выгуливала на поводке и воспринимала как своего ребенка. Пока мы все сидели в саду и разговаривали, черная вьетнамская свинка визжала и топтала ухоженные газоны и клумбы. Вдова все это видела и считала лучшим доказательством счастливого детства своей любимицы-свиньи. Незаметно для всех, свинья исчезла, как оказалось, проникла в гостиную.
Потом Надя услышала о том, что оказавшаяся без присмотра черная вьетнамская свинья сожрала хомяка, о вдове, бросившейся делать массаж сердца этой свинье и об искусственном дыхании методом «рот-рыло», сделанным этой вдовой.
Надя вскочила с кровати, села на подоконник и стала внимательно рассматривать собравшихся на террасе. Рядом с Кариной сидел пожилой мужчина с проседью, в форме пилота, и держал за руку стройную блондинку. Надя кинулась к чемодану, достала книгу. Быстро пролистала, нашла то место про вьетнамскую свинью, выплевывающую останки съеденного хомячка.
Потом поспешила к компьютеру, перечитала недавнее короткое сообщение в Мессенджере:
Сегодня как раз шестое сентября. Она вспомнила ночной разговор с Кариной в Президиуме и рассказ о случайной встрече в Музее Эротики более двадцати лет назад. И о женихе подруги Агнешки, матери Якуба. О пилоте «Люфтганза». Значит, сейчас там, внизу, под ее окном, сидит та самая тетя Аня! Никаких сомнений. И именно она рассказала историю о черной вьетнамской свинье, спасенной искусственным дыханием на вилле богатой вдовы в Париже. Точно такая же история и в этой книге. Вряд ли в Париже существовала вторая такая вдова и вторая черная вьетнамская свинья.
Засыпая, она впервые подумала, что у той, которая в книге проходит как безымянная ОНА, есть имя и имя это – Агнешка. И она мать Якуба…
За завтраком она прочитала мейл от Карины. Они должны с Алексом поехать на несколько дней в Цюрих. Алекс там останется, а Карина вернется в воскресенье вечером. В конце она написала:
Она подумала, что отсутствие Карины сегодня – к лучшему. Наверняка Карина завела бы разговор в связи со вчерашним визитом подруги матери Якуба, а она не хочет говорить об этом ни с кем. Даже с Кариной. Ни с кем! Пока не время. Через несколько дней все это будет для Карины малозначимым, отойдет в ее памяти сначала на второй план, потом на третий, и так далее, пока, наконец, она совсем не забудет об этом. Наде было важно, чтобы сейчас эта тема не поднималась.
Ночью спала очень беспокойно. Ее мучили кошмары. Несколько раз просыпалась. Когда снова засыпала, то видела продолжение кошмара. Утром, когда забрезжил рассвет, она села на подоконник. На деревянном столе под окном стояли винные бутылки, пустые стаканы. Она думала о том, что услышала несколько часов назад.
Она дважды прочитала фрагмент книги, где описывались события после того, как главные герои побывали в Париже. Когда читала это в первый раз, еще у себя дома, ее сильнее всего потряс именно этот кусок текста, именно он вызвал слезы, которые заметил Якуб. Всего лишь несколько страниц, а сколько в них сконцентрировано печали, горечи, скорби, несчастья и чувства обиды. Она помнит, что, кроме бесконечного сострадания, у нее тогда было желание обнять, утешить, поднять настроение и облегчить боль того, книжного Якуба. Быть может, из-за того, что она так глубоко все это прочувствовала, имя Якуб стало для нее близким и тесно связанным со счастьем, которым она теперь живет.
Безымянная книжная ОНА возвращается из Парижа к мужу в Польшу, и у нее рождается ребенок. Вся в комплексах, неуверенная в себе, с чувством вины. Беременность, как правило, занимает в среднем от 38 до 42 недель, то есть примерно 280 дней, округленные до плюс-минус 20 дней. На сайтах пишут, что женщины в срок рожают после 266 дней от зачатия, плюс-минус неделя. Если зачатие произошло 18 июля 1996 года, то родившийся у НЕЕ мальчик, вероятно, появился на свет между 4 апреля и 18 апреля 1997 года. Ее Якуб родился 8 апреля…
Если в этой книге так много правды, а все, что она в последнее время обнаружила, показывает, что дело обстоит именно так, то в мире существуют только два человека, которые знают, откуда у НЕЕ эти комплексы и почему ЕЕ угнетало чувство вины: автор книги и «тетя Аня», которая несколько часов назад сидела здесь, под окном, во дворе ее отеля в Мюнхене. В книге тетя Аня стала Асей, а подруга Урсула, в которую влюбился польский студент – Алицией. Про Урсулу ее Якуб никогда ничего не говорил. Хотя… Да они вообще не слишком много говорили друг с другом о жизни его матери, а если и случалось говорить, то в основном о ее прохладном отношении к отцу Якуба.
Только Аня была в курсе того, что произошло в гостиничном номере в Париже двадцать один год назад. И она, эта Аня, знает, что сказал гинеколог, когда они уже вернулись в Польшу. если, конечно, не считать Вишневского, этого всезнающего рассказчика, только Аня – когда ее отослала подруга – прочитала письма, написанные книжным Якубом после возвращения из Парижа. А отослала ОНА подругу, потому что ЕЕ переполняло чувство вины. Не из-за того, что ОНА изменила мужу, и не из-за неуверенности в том, кто отец ребенка, а из-за того, что ОНА рассталась с любовником и вернулась к мужу. А поскольку она застряла в больнице, пришлось попросить о помощи свою лучшую подругу.