Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 67)

Вот почему бабушка Сесилия продолжала отравлять себя гневом. Ее траур свелся к культивированию в себе чувства обиды, разочарования и, что самое страшное, предательства со стороны Бога. К неприятию Его глупости.

Вскоре мне стало ясно: ничто, кроме воскрешения сына ее не устроит. А поскольку она знала, что это невозможно, то все время жила, снедаемая ненавистью. Траур должен выглядеть не так. У скорби должен быть по крайней мере срок действия. Только тогда она имеет смысл. Моя скорбь имела такой срок. Был он и у Сесилии, а точку в скорби поставила ее собственная смерть.

Лишь через несколько дней после возвращения с похорон я осмелилась войти в комнату отца. Я входила в нее, как в святилище.

Как же мало остается от человека после смерти. Какая-то одежда, книги, фотографии. Вот почему самым главным всегда будут воспоминания.

В его комнате всегда пахло им. Я сидела на краю идеально застланной кровати и смотрела по сторонам. Никогда раньше я этого не делала. В корзине покоились свернутые рулоны распечаток. На стене над компьютером висело несколько моих портретов. Разных возрастов – с рождения до восемнадцати лет. Стол, который всегда был доказательством творческого хаоса этого мира и который не имела права приводить в порядок даже Сесилия, теперь напоминал образцовый стол немецкого чиновника. Это было первое, что меня поразило. Папа ведь никогда не прибирался на своем столе. Зато постоянно добавлял новые предметы. Если что-то с этого стола убирали, то только чашки после кофе или чая. Рядом с клавиатурой компьютера, приклеенная к столешнице для верности липкой лентой, желтела карточка с адресом электронной почты и паролем к компьютеру. По польскому имени перед английской фамилией я поняла, что это адрес женщины, которая меня родила.

Дубовый шкаф с рифлеными стеклами был настежь открыт. На средней полке, освобожденной от книг, которые всегда там стояли, точно на уровне глаз, лежал ряд предметов. Две пары ключей от его вольво, регистрационное удостоверение и карточка транспортного средства, оригинал полиса страхования жизни от немецкого страхователя с указанием моего имени, выписка с доказательством уплаты за мой курс вождения, конверт с номерами банковских счетов в Польше и Германии с логинами и паролями. Для комплекта не хватало только завещания, чтобы стало совершенно ясно, что мой отец не случайно попрощался с нами – Сесилией и мной – два раза, прежде чем отправился на поезде в Чехию прыгать с парашютом.

Уезжая туда, мой отец уже не собирался возвращаться.

У меня есть все основания быть уверенной в этом. Я знала, что, если бы он мог выбирать смерть, выбрал бы именно такую. Скорость встречи со скалой в падении настолько велика, что умирание длится миллисекунды. На практике их трудно заметить, потому что и мозг, и сердце, и легкие, и кишечник разлетаются вдребезги одновременно. Кроме того, я знаю – он хотел, чтобы перед смертью ветер осушил его слезы. Потому что он не любил, когда кто-то видел, что он плакал или плачет…

С дядей Игнацием я говорила о произошедшем только раз. Это была спокойная, деловая беседа. Без слез. Спустя несколько лет после смерти папы. Боль всегда была внутри нас, но больше не кипела. Я встретила его в аэропорту во Франкфурте-на-Майне. Совершенно случайно. В тот день мы натолкнулись друг на друга в этом огромном человеческом муравейнике, когда Игнаций летел в Торонто, а я – из Берлина через Франкфурт в Манагуа. У нас обоих было несколько часов. Игнаций был единственным другом моего отца, все остальные случившиеся в его жизни дружбы отпали как-то сами собой.

Их общение было элегантным. Небогатое на слова, но преданное и полное понимания. Игнаций вспомнил последние годы жизни моего отца. Он считал, что отец страдал от депрессии вдвойне. Может быть, поэтому так никогда из нее и не выбрался. Во-первых, его коснулась трагедия огромных размеров. Во-вторых, он не хотел ни с кем делиться своими страданиями. Главной задачей он сделал защиту дочери, которую жизнь уже и так достаточно потрепала, лишив ее с самого рождения матери. Он хотел, чтобы у нее было счастливое детство, а не вылезающий из депрессии отец в эту картину никак не вписывался. Во исполнение поставленной задачи он вернулся из Гамбурга в Польшу, где бабушка Сесилия должна была заменить мне мать, и нацепил маску самого счастливого под солнцем. Но такая роль изводила его еще больше. Играть счастливчика, когда оказываешься на дне черной дыры отчаяния, – это как улыбаться палачу, который топором отрубает тебе по очереди все пальцы.

У отца были седые волосы и много морщин, которые, как это ни парадоксально, не старили его, а лишь добавляли очарования. Наверное, каждая из них могла бы рассказать свою историю. Ко всему у него был один шрам, продольный, розоватый, слегка выпуклый, на внутренней стороне предплечья, от запястья вверх. Мне рассказывал, что порезался ножом. Я спросила Игнация. «Это случается даже с самыми храбрыми и мужественными», – ответил уклончиво. А потом быстро добавил: «Твой отец весь был слеплен из шрамов…»

И сегодня я помню, этот внезапный приступ чувства вины, когда на скамейке франкфуртского аэропорта я слушала рассказы Игнация. Как я могла не замечать?! В течение стольких лет? Я знала, что папа был расстроен, что он мог плакать без причины, что были дни, когда он вообще не выходил из комнаты, и бабушка Сесилия сваливала это на усталость от работы или мигрень и не позволяла мне заглядывать туда. Однако я никогда не подозревала, что мой отец все больше и больше погружается в болото депрессии. В течение первых нескольких лет после возвращения из Гамбурга я была еще слишком мала, чтобы в целом понять, что означает это слово, а когда уже немного стала понимать, мне казалось, что депрессия, как и рак, может быть только у кого-то другого, но не у меня.

Игнаций утверждал, что я ни в коем случае не должна винить себя в его болезни. Депрессия не всегда проявляется постоянной подавленностью, хронической грустью, отсутствием драйва и крайним истощением. Это легко заметить и вовремя прийти на помощь. Однако есть симптомы, которые кажутся полным отрицанием заболевания. Они вводят нас в заблуждение. Как показывают исследования, на которые сослался склонный по самой своей природе верить науке Игнаций, депрессия часто надевает на себя странные маски. Такой маской мог быть экстремальный трудоголизм моего отца. По словам Игнация, это была маска номер один. Когда она переставала помогать ему, он начинал лечиться адреналином. Отсюда его неожиданно появившаяся страсть к экстремальным видам спорта. Эта маска еще более обманчива. Ведь даже при самом внимательном обследовании никто не заподозрит наличие депрессии у человека с такими увлечениями! А если что и заподозрит, то, скорее, чистое безумие и помутнение рассудка. И в принципе – не сильно ошибется. Депрессия – это тоже форма безумия, разве что медленнее развивается, но если уж разовьется, то становится в тысячу раз более опасной. Сумасшедшие могут убить себя, но по большей части из-за типичной для безумцев неосторожности и практически никогда по собственной воле. Сумасшедшие не накладывают на себя руки. А вот в состоянии глубокой клинической депрессии суицидальные мысли затрагивают сто процентов испытуемых, а попытки самоубийства предпринимают более двух третей. В случае мужчин даже три четверти. Что совсем не странно, ведь в Польше по разным причинам смертей от самоубийств среди мужчин в восемь раз больше, чем среди женщин. Типичный для человеческой природы императив не сдаваться полностью перестает действовать для всех затронутых клинической депрессией. Та четверть находящихся в состоянии глубокой клинической депрессии мужчин, которые не пытались убить себя, наверное, поступили так исключительно из страха.

А есть и такие, кто решил этот страх желанной смерти приручить. Если вы достаточно часто рискуете потерять свою жизнь, в конечном итоге привыкнете к мысли, что когда-нибудь обязательно расстанетесь с нею. И главным образом потому, считал Игнаций, мой отец прикрыл свою депрессию маской номер два.

Помню, я спросила Игнация, о чем папа говорил с ним перед поездкой в Чехию, ведь он был последним, с кем отец общался перед смертью. Умеющий хранить тайны Игнаций не слишком много рассказал мне. Папа знал, кого выбирать в друзья. Он лишь сказал, что их разговор был чрезвычайно долгим, хотя я не замечала раньше за отцом особой разговорчивости. Поздняя ночь, дел никаких, времени много. Может быть, поэтому их беседа была такой долгой. Я отважилась и прямо спросила его, говорил ему отец или нет… Он не стал делать вид, что не понимает, о чем речь. Он понял, очень хорошо все понял.

Мой отец звонил Игнацию раз в год. С поздравлениями ко дню рождения. Телефон как изобретение уважал, но разговаривать по нему не любил в принципе. Ни с кем. Даже когда сам звонил нам, мне или Сесилии, говорил так, словно авиадиспетчер с пилотом самолета – короткими, деловыми фразами в телеграфном стиле. Так что папка с Игнацием по телефону бесед не вели, зато письма друг другу писали. Регулярно. Игнаций рассказывал, что мой отец писал интересные письма. Причем не только писал, но и снабжал написанное для пущей уверенности иллюстрациями, рисунками, фотографиями. Игнаций пообещал мне, что по прошествии сорока лет гриф секретности будет снят и я получу эти письма. Потому что его уже тогда в этом мире, конечно, не будет, а мне их вышлет какой-нибудь бот. Потому что через сорок лет живых сисадминов будут показывать, как курьезы по каналу «История». Ты наверняка гораздо больше, чем Игнаций, знаешь о неживых администраторах и загадочных ботах.