Я не так хорошо разбираюсь в нейробиологии, как ты, поэтому не знаю, действительно ли адреналин так действует, но из каждой экспедиции он возвращался другим, преображенным. Радостный, улыбающийся, фонтанирующий оптимизмом. И все это только потому, что несколько дней рисковал жизнью. Сначала мы с Сесилией наивно верили, что он каждый раз возвращается от какой-то женщины, о которой не хочет нам рассказывать. И радовались за него, глупые. Все выяснилось только когда дядя Игнаций неосмотрительно ляпнул за ужином, как бы в шутку спросив его: «В какую пропасть собираешься броситься в ближайшие выходные?».
В Шпиндлерув-Млын он поехал на поезде. Уже одно это было странно, потому что он не любил зависеть от чего-либо. Даже от расписания поездов. Поэтому обычно выбирал автомобиль. Но не на этот раз. Теперь мы с бабушкой знали, что он там прыгает. И были рады, что не со скалы, а безопаснее – с самолета. Впрочем, потом выяснилось, что с вертолета.
За неделю до той субботы он настоял на том, чтобы сделать фото со мной. Совершенно неожиданно. Сам фотографироваться не любил, но, когда его об этом просили, не отказывал. А тут вдруг эта неожиданная просьба. Сфотографироваться. На прощанье, как оказалось. Потом мы все наши – мои, бабушкины и его – фотографии поместили в специальный альбом. Теперь не старые времена, теперь прогресс, все фото стали цифровые, но он специально куда-то ходил и распечатывал их. Не хотел делать этого на своем принтере. Хотел, чтобы качество было на уровне. Набиралось какое-то количество за несколько месяцев, и он сдавал их в фотоателье, на распечатку. Последний раз, однако, он все сделал быстро, даже недели ждать не пришлось. Сегодня я смотрела на эту фотографию. Очень долго. Пыталась выудить из нее какое-то последнее послание, какой-то знак, прощальный привет.
Приехало заказанное им такси, и он уже собрался было уезжать, но вышел из машины и вернулся на кухню. Обнял нас обеих еще раз. Бабушка Сесилия сказала, что у него были слезы на глазах. Я этого не заметила.
После того, как его парашют «по неизвестным причинам» не раскрылся, чехи подключили к делу прокуратуру. Это нормальная процедура в таких ситуациях. Парашют тщательно исследовали не только чешские, но и немецкие специалисты, потому что папа поехал в Шпиндлерув-Млын с немецким удостоверением личности. Официально он был гражданином Германии. Ни чехи, ни немцы не выявили серьезных процессуальных нарушений, кроме, возможно, одной детали. Я столько раз читала их отчет, что знаю его наизусть:
После свободного падения основной парашют был правильно раскрыт парашютистом. По неизвестным причинам, однако, парашютист отделился от него. Запасной парашют не был раскрыт парашютистом, и не сработало устройство автоматического раскрытия запасного парашюта (AAD), что привело к удару о поверхность, а полученные в результате удара травмы стали причиной смерти парашютиста. Устройство автоматического раскрытия запасного парашюта (AAD) действовало надежно, что было проверено в ходе многочисленных тестов. Однако оно не было активировано парашютистом (преднамеренно или по неосторожности) перед прыжком. В обычно практикуемом взаимном контроле активирования AAD (двенадцати участников полета на борту вертолета МИГ-8) парашютист участия не принял. По свидетельству четырех очевидцев, парашютист хотел перед прыжком выпить воды.
Чехи не обратили на это внимания. Немцы обратили. Они предложили, чтобы взаимная проверка активации AAD стала не «обычной», а «обязательной». Считаю, они правы.
Но ни те, ни другие не смогли однозначно определить, совершил мой отец самоубийство или нет. И слава богу, что не смогли. Бабушка никогда бы не поверила, что ее любимый сын по собственной воле ушел из жизни.
Когда после похорон мы с Сесилией и дядей Игнацием вернулись домой поздно ночью, никто не хотел входить в дом первым. Будто там ждал нас его дух. Мы стояли на крыльце и смотрели в темные окна. Включая Игнация, философа и профессора теологии. Я первая подошла к двери. Мне хотелось напоследок встретиться хотя бы с его духом. Думайте, что хотите, но мне кажется, что он там со мной и по сей день. И не только там. Он повсюду со мной…
Бабушка Сесилия на протяжении всего этого апокалипсиса, начиная с новостей о его смерти, в долгой дороге до Чехии, равно как и в течение пребывания в Праге и улаживания формальностей в немецком консульстве, а также во время самих похорон, была на удивление спокойной. Мне показалось, что она часто как будто отсутствует. Она не хотела, чтобы ее страдания были для кого-то обузой. Все время держала меня за руку, всеми возможными способами скрывала боль. Я знаю, что она принимала какие-то таблетки и запивала их настойкой из стеклянной фляжки, на которую для конспирации натянула черный шерстяной носок.
Панцирь, в который она пряталась, с треском лопнул на следующий день, вечером, когда уехал дядя Игнаций и мы остались одни, и она застала меня плачущей на террасе в саду. В одночасье скорлупка рассыпалась в прах, обнажая бессильную, измученную страданиями настоящую ее. Я никогда ни раньше, ни позже не видела, чтобы кто-то так плакал. Она рыдала всем своим существом. Повторяла, как мантру, имя отца, снова и снова спрашивала: «почему?», «зачем?», «за что?». Она смотрела в небо и выкрикивала вопросы. Потом убежала с террасы. Я услышала, как она хлопнула дверью. Сначала в своей комнате, потом дверью на кухне. Когда я вошла туда, она крушила об угол чугунной печки иконы, которые сорвала со стен в своей комнате. Щепки помельче ломала о колени и совала в чугунную глотку буржуйки, потом плеснула туда денатурата и подожгла. Молча стояла у печки и смотрела, как они горят, медленно превращаясь в пепел. Когда я вывела ее на террасу в саду, она тяжело дышала. Мы обнялись. Она не плакала. И тогда мы заговорили.
Она в сердцах назвала Бога «глупым», а когда я посмотрела на нее с ужасом, добавила: «Я должна была умереть или до него, или сразу после. Мудрый Бог не создал бы мир, в котором так много боли и страданий».
Услышать такое богохульство из уст бабушки Сесилии, которая, хоть и не слишком часто ходила в единственную в городе православную церковь, но каждый день начинала и заканчивала поклонами и поцелуями икон в своей комнате, было для меня окончательным доказательством ее безграничного отчаяния. Та, кто перед каждой поездкой моего отца в своих молитвах доверяла единственного сына Богу, вдруг произносит такие слова.
Сесилия начала свой траур с беспредельного гнева. На Бога.
И в этом своем неукротимом гневе она оставалась до самого конца. Странно, ведь все религии возникли только для того, чтобы дать людям обещание жизни, выработать в них сознание, что жизнь не заканчивается после смерти. Больше всего люди боятся смерти, так что купятся на это втемную. Согласись – прекрасная идея для стартапа, ведь правда? Построенного на атавистическом страхе. Когда начальный капитал ничего не стоит, его дала природа, надо только прибрать его к рукам. Подключить к этой идее кого-то, кто никогда не родится, кто существует извечно, кто бесконечно добр, и это станет гарантией бессмертия. Но не всем, а только тем, кто в течение жизни будет поддерживать этот бизнес-план. А поскольку никто не вернется, чтобы сказать, что этот план плох, то никогда не будет и никаких жалоб. Признайся, ловко придумано, не так ли?
Вот почему я не могла понять мою глубоко религиозную бабушку Сесилию. Но только поначалу. Потом оказалось (и мы часто об этом говорили), что она связывала со своим сыном совсем другие планы. Здесь, на земле. Она хотела не просто верить, а быть уверенной. А уверенность к ней приходила тогда, когда можно было его обнять, поцеловать, налепить ему вареников, молиться за него и гордиться им. Она целовала своего сына, но также целовала иконы и кланялась им. Так, на всякий случай. Потому что хотела, чтобы сын был здесь и сейчас. Это она должна была ждать сына в другой жизни, а не он ее. Она должна была умереть раньше него. Такой и только такой последовательности ждала она от своего мудрого, всемогущего Бога. Любая другая последовательность, считала Сесилия, – это кретинизм, тупость и безграничная жестокость. Если так думает простая необразованная женщина, то каким невеждой должен быть этот якобы всемогущий Бог, если Он этого не знает.
Смерть моего отца поставила Сесилию перед двумя потерями – сына и веры. Я рассказывала ей, что бога нет, что это вымышленный персонаж. Многим людям он чрезвычайно необходим, потому что вносит порядок в мир их ценностей. Кое-кого Он дисциплинировал угрозами Страшного Суда после смерти и делал это самым простым способом, не философствуя, объяснял разницу между добром и злом, объяснял, не утруждая себя пониманием законов физики, начало Вселенной. Объяснял смысл существования человека на Земле и отвечал на самый простой и в то же время сложный вопрос: «Зачем я живу?». В этом смысле Бог – это гениальная штука. Потому что людям нужны простые ответы на все вопросы. Но прежде всего они хотят не бояться. Их пугает мысль, что со смертью все кончается. Поэтому многим людям нужен Бог. Даже если он просто выдуман. И прославляющая Бога религия. А вот организация, которая занялась продвижением Бога, людям не нужна. Сесилия слушала меня внимательно, но ничего из услышанного не восприняла. Она предпочитала отстаивать свое убеждение, что «Бог есть, только Он дурак», чем признать, что Его нет.
