Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 42)
– Ты действительно думаешь, что он этого не знает? – спросила она тихо, поглаживая его по щеке. А потом взяла его за руку, и они снова пошли вместе. – Я провела с вами всего полчаса, может, даже меньше. Этого было достаточно, чтобы заметить, что твой отец прекрасно все понимает. Лучше, чем многие другие отцы, которых я знаю. К тому же… должна тебе сказать. И, пожалуйста, не злись, – сказала она, когда надевала рюкзак. – У тебя, Якуб, если не мания, то, какая-то странная фиксация на благодарности. Тебе кажется, что за все, что ты получаешь, ты должен немедленно и горячо благодарить. Что другие спать не смогут, если не услышат твоего «спасибо». Тебе не приходило в голову, что кто-то может что-то сделать для тебя просто так, потому что ты близок и важен ему? Потому что хочет доставить себе немного радости тем, что сделает тебя счастливее. Взять, например, меня. Мне очень приятно видеть, что ты замечаешь и ценишь то, что я делаю для тебя. Ты был таким с самого начала. Да я и не влюбилась бы в тебя, если бы ты был другим. Но при этом я не жду от тебя постоянной благодарности. Я даже ни на секунду не подумаю ждать от тебя этого. Потому что все, что я делаю, я делаю для себя, потому что я так хочу, потому что люблю тебя… Наверное, в этом и заключается любовь. Вот, например, в прошлый раз – я погладила твою рубашку, и мне стало радостно на душе. Потому что мне нравится прикасаться к твоим вещам, потому что мне нравится, когда у тебя глаженая одежда, потому что на мгновение я почувствовала себя твоей женой, потому что мне нравится снимать с тебя глаженную мной одежду. А ты что? Ты так благодарил меня, будто я отдала тебе свою почку. Когда-то, должно быть, ты себе внушил, а может кто-то сказал тебе, что до всего нужно доходить самому. И что только тогда успех будет исключительно твоим. Потому что ты никому не должен. Я восхищаюсь этим в тебе и в то же время немного боюсь этого. Потому что у меня только две почки, Куба… Иоахим узнал, что мы застряли в этой глуши. Сегодня воскресенье. Есть машина, есть время. Ты можешь представить, что он мог бы оставить тебя здесь? Твой отец?
Песчаная тропинка внезапно закончилась. Они начали пробираться через необъятное поле ржи. Надя постоянно что-то говорила. Шум колосьев заглушал ее слова.
Они добрались до огромного участка выкорчеванного леса по бокам широкой грунтовой дороги. Кучи поваленных деревьев громоздились по обеим ее сторонам на высоту блочной малоэтажки. Надя оглядывалась в недоумении.
– Scheisse[22], сеча, побоище! Лесное кладбище, – воскликнула она испуганно. – А я-то думала, что только короеды могут так сработать.
Надя не была особо рьяной активисткой зеленого движения, но против варварской вырубки Беловежской пущи она протестовала. Впрочем, не одна. Он помнит их поездку. Это была идея Марики и Витольда. Они поехали вчетвером. Марика с Надей подготовили плакаты, он с Витольдом – транспаранты. Весь их запланированный протест провалился. До того, как они успели войти в лес, их перехватила стая охранников, требовали удостоверения, были высокомерны, кричали на них, угрожали и оскорбляли. В какой-то момент Витольд, обращаясь к самому громко кричащему на них и кашлявшему, не закрывая ладонью рот, косоглазому толстяку, сказал спокойным голосом:
– Я не стану с вами разговаривать. Не тот уровень. Вы даже кашляете глупо.
Марика с Надей разразилась смехом, в то время как Вит тут же вытащил телефон и начал записывать происходящее. Лицо косоглазого толстяка налилось кровью, он снял с себя широкий кожаный армейский ремень и начал приближаться к Витольду. Остановился лишь когда заметил телефон в ее руках.
Простояли так полчаса, окруженные строем охранников. Вызванная косоглазым полиция отвезла их в участок, где их допрашивали в течение трех часов.
Они сели на ствол большого бука, лежавшего вдоль дороги. Якуб сообщил отцу локализацию и написал:
Надя сняла майку, положила голову Якубу на колени и подставила лицо солнцу.
– Расскажешь мне, дорогой, что-нибудь интересненькое про солнце? Не в смысле восходы-заходы, не о лирике, а о физике. Почему оно так греет? И правда ли, что когда-нибудь оно остынет? – спросила она.
В машине Надя совершенно неожиданно выбрала место рядом с его отцом. Наливала ему в кружку кофе из термоса, подсыпала сахар, перемешивала, заботливо расспрашивала, не голоден ли он, предлагала бутерброды, подавала салфетки, снимала фантики с коровок, которыми его отец мог объедаться бесконечно. И вдруг спросила:
– А Якуб? Каким он был ребенком? Расскажите что-нибудь. Пожалуйста. Но так, как будто его здесь с нами нет, – добавила она. – Ну что, сможешь выдержать правду о себе, Куба, да? – засмеялась она, повернувшись к Якубу.
– Легко. Буду нем как рыба. Главное, чтобы ты выдержала, – игриво парировал он.
Прежде чем они добрались до Ручан, успели обсудить его раннее детство, начальные классы и первые два года средней школы. Он сидел молча на заднем сиденье и слушал рассказы отца. А отец, которого скорее допрашивали, а не спрашивали, кажется, совсем забыл о присутствии сына в машине и прекрасно провел время, приняв условия, предложенные Надей.
Иногда могли не совпадать даты, бывало путались имена, иногда он ошибался относительно места, но никогда не скатывался в ложь. Какие-то события сам Якуб напрочь забыл, а отец рассказывал о них в мельчайших деталях. Другие, абсолютно неважные для него, для его отца, как выяснилось, были весьма травматичными. Иоахим не скрывал, что они часто не соглашались, иногда обижались друг на друга, что «у молодого Якуба была природа неукротимого повстанца и бойца, он никогда не сдавался и всегда хотел быть победителем», и что он был «настоящим проклятием для тех учителей, которые годами пердят в табуретки и бездарно убивают в детях творческое начало».
Вдруг совершенно откровенно стал рассказывать о тоске, которая накрыла его, когда Якуб надолго уехал в США. Он признался, что был против этого. Из чистого эгоизма. Он не мог себе представить такого длительного расставания. Кроме того, не видел в той поездке ничего хорошего, потому что был и остается по сей день худшего мнения об уровне школ в США. Он считал, что его сын слишком умный для Америки. Поэтому упорно внушал Якубу отвращение к той поездке, хотя прекрасно понимал, что его сын заслужил ее как высший знак отличия в своей, польской школьной системе. Каждый раз, когда он вспоминает свое тогдашнее поведение, ему становится стыдно.
А потом говорил о гордости, которую они «с мамой Кубы» чувствовали и с которой никогда не носились. Они гордились не только тем, что «их мальчик – гений в школе и всякое такое», но прежде всего потому, что воспитали мальчика, «способного сочувствовать и осознающего свои чувства».
– Если бы он еще мог рассказать об этом, я бы очень вам посочувствовал. Тогда бы вам достался самый скучный в мире идеал. – Иронично оправдывал он молчание сына. – Все, баста, больше никакого отцовского пиара для сына. А то еще подумаете, что я хочу сосватать его. Если нам придется снова путешествовать вместе, я попрошу вас рассказать мне, каким парнем Якуб стал сейчас. Потому что в последнее время мы его редко видим, и как я догадываюсь, из-за вас.
Вскоре совсем стемнело. Они съехали на ухабистые пролески и полное бездорожье, по которому добрались из Ручан до монастыря. А теперь, когда, наконец, прибыли на место, приближалась полночь, и они штурмовали крепость монастыря.
– Надин, пожалуйста, позвони настоятельнице. Может еще не отключила телефон, – попросил он.
– Здесь не ловит. Карина всегда звонила ей на стационарный.
– Тогда позвони Карине, и пусть она ей позвонит. На стационарный.
– Куба, дорогой. Приди в себя. Я знаю, ты устал, не врубаешься: я же сказала, здесь не ловит, нет сигнала, так что и Карине тоже не позвонишь отсюда.
– Давай тогда вернемся в Ручаны – сказал отец. – Там сигнал есть, да и отели должны быть.
Якуб вернулся в машину, достал компьютер из рюкзака. Когда экран засветился в темноте, он направился к монастырским воротам. По дороге вспоминал тесты прошлого года. Сигнал Wi-Fi за стенами монастыря тесты обнаружили в двенадцати метрах от входа. Причем, в узком секторе. Стены в том месте, должно быть, были по какой-то причине самыми тонкими. Единственное, чего он не помнил – двенадцать метров вправо или влево от ворот вдоль стены. Он запустил приложение, измеряющее силу сигнала Wi-Fi, и повернул направо. Шел очень медленно, неся на вытянутых руках ноутбук. Считал шаги. На пятнадцатом шаге услышал тихий писк, подключился к сети и замер в напряженном ожидании. Если настоятельница не сменила пароль, то компьютер подключится автоматически, если сменила, они вернутся в Ручаны.
Не сменила! Он нашел в контактах адрес ее электронной почты. Он тогда проверял на нем действие почтового сервера в монастыре. Осторожно разложил ноутбук на траве, так, чтобы его край касался кирпичной стены. На коленях, с головой, опирающейся на стену написал, что они стоят у ворот и «просят принять в гостеприимных стенах монастыря».