Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 41)
Проблема Урсулы в том, что она эту свою специфическую социотехнику переносила на б
В какой-то момент Аня сказала:
– Что касается Джерси, девочки, послушайте, мы впервые за столько лет поедем куда-то вместе. Втроем. Как когда-то.
Агнешка с Урсулой посмотрели друг на друга. Уля подняла большой палец вверх.
– Хорошо сказала. Впервые за столько лет. Последний раз мы были вместе еще в прошлом веке, – сказала Урсула.
– Правда? Так давно? Невозможно! – воскликнула Аня.
– Возможно. И не спорь со мной, соплячка. Это было в те времена, когда я думала, что силикон – это то, на что клеится плитка в ванной, – хихикнула Урсула. – Мы тогда ломанулись в развратный Париж. Лет двадцать назад. Поддавшись на горячие уговоры этой вот пани, – добавила она, указывая на Агнешку.
– Двадцать лет? Не верю! – воскликнула Аня.
– Двадцать один, – сказала Агнешка. – Восемнадцатого июля тысяча девятьсот девяносто шестого года. Вчера могли отметить двадцатиоднолетний юбилей.
Аня резко повернулась и посмотрела на нее в шоке. Урсула проглотила кусочек сэндвича и воскликнула:
– А ты что? Киборг, что ли? Или ходячий календарь «Гугл»? Может, ты еще скажешь, что это был за день недели?
– Четверг, – спокойно ответила Агнешка.
Урсула сделала глубокий вдох, а потом взорвалась смехом. Аня смотрела на свою подругу так, как будто та превратила воду в вино. Наконец, и она улыбнулась.
И тогда в ход пошли воспоминания. С каким-то странным удовольствием они рассказывали друг другу то, что каждая из них и так хорошо знала. В какой-то момент их диалог перешел в восторженный крик: а помнишь то, а помнишь се? А он сказал то, а потом она сделала это. А этот польский портье в отеле? Как, черт возьми, тот отель назывался? Сейчас это не важно. А эта очаровательная улочка на Монмартре и лестница, где сидели и пили вино из бутылки? В тот день Аня надела обтягивающее платье, а вот трусики как раз нет и вечером пошла соблазнять портье. Но не соблазнила. Несмотря на отсутствие трусиков. А до Монмартра был Ренуар в Музее д’Орсе. Нет, это было не в тот день! В тот! Ты что такое говоришь? Из д’Орсе мы отправились на площадь Пигаль, в Музей эротики. А помните того адониса из Швеции в очереди на Эйфелеву башню? Смотрел на Урсулу, как на Мону Лизу. Когда он начал с ней флиртовать, она ему сказала по-английски, что больше всего любит по-французски.
– Боже, девочки, – воскликнула Урсула, – что мы тогда вытворяли! Жаль только, что наш поезд уже ушел.
Потом, уже в такси, Агнешка подумала, какие же они все разные, и несмотря на это, их дружба пережила столько лет. А еще она никак не могла понять, что заставляет людей совершенно по-разному вспоминать одно и то же событие. У нее, например, от Парижа Монмартр в памяти совсем не остался, музей на площади Пигаль – как в тумане, зато все, что происходило в отеле – четко и в деталях. Включая тембр голоса и цвет глаз польского портье, который также был официантом. Принес ей на завтрак кофе с виски или, как сказал – кофе в виски. Это было восемнадцатого июля, когда из-за волнения, страха и радости она не могла ничего проглотить. Ни Урсула, ни Аня не знали, что она едет в какой-то аэропорт. Не знали они также, как сильно она была тогда влюблена. Наверное, поэтому она все запомнила совсем по-другому.
Она достала телефон из сумочки. В календаре отметила дни с седьмого по одиннадцатое сентября как отпуск за свой счет, а в комментарии для секретарши написала, что будет абсолютно недоступна.
Из радио раздался грустный голос Кортеза. Она удобно устроилась на заднем сиденье и закрыла глаза.
– Не могли бы вы сделать погромче? – попросила она таксиста.
– Разумеется. Моя дочь очень его любит, – ответил он.
И тут ее догнала мысль: а ведь Урсула права, жаль только, что их поезд уже ушел.
@11
До монастыря они добрались уже в темноте. Ворота были закрыты. Только одно окно в башне мерцало слабым светом. Они стучали, кричали, бросали мелкие камешки через стену, пытаясь попасть в здание, обошли стены в поисках другого входа.
– Здесь все закрывают уже с восьми вечера. Летом тоже. Мы забыли об этом, – сказала Надя, когда они отказались от попыток проникнуть в монастырь и сели на траву рядом с машиной.
– Я не забыл. Иначе я бы не стал будить тебя на рассвете, чтобы успеть на поезд, – возразил он.
Отправились с вокзала в начале седьмого. План состоял в том, что они сначала доберутся до Ольштына, затем до Щитно, а оттуда до Ручаны-Ниды, чтобы на такси доехать прямо до монастыря. Если бы все пошло по плану, они уже к пяти вечера были бы на месте. Но…
Поезд встал в чистом поле в десятке километров за Торунью. А встал потому, что в вагоне первого класса вспыхнул пожар. Пассажиров успокаивали, что нового состава придется ждать недолго, около часа. Он проверил расписание поездов от Щитно. Несмотря на часовую задержку, они все равно успевали добраться до монастыря до семи вечера. Но прошло более двух часов, которые они провели в разогретом солнцем купе, а кондукторы по-прежнему упорно утверждали, что состав уже в пути и будет с минуты на минуту. Надя проверила в интернете, как далеко от «чистого поля» до ближайшей асфальтовой дороги. Оказалось, что всего двадцать минут быстрой ходьбы. Они надели рюкзаки и двинулись вперед.
Надя – в отличие от него – приняла случившееся стоически. Рассказала ему, пока они шли, о своем путешествии по железной дороге на Мадагаскаре. Через небольшой населенный пункт, где она остановилась, проезжал один поезд в сутки, пассажирский до Антананариву, столицы страны, согласно расписанию, в семь утра. Никто не спрашивал, каким классом она хочет ехать, потому что был только один класс, причем не самый лучший. В ожидании на станции собрались не только люди, но и животные: свиньи, куры в клетках, кролики. Никто не знал, приедет ли поезд вообще, но билеты продавали еще несколько часов после означенного в расписании отправления. Если поезд не приходил, все спокойно разбредались по домам и возвращались с этим домашним зоопарком на следующий день.
– А ты злишься на кондукторов, – засмеялась она.
Они сели на краю узкой песчаной тропинки. Он достал из рюкзака последнюю бутылку минералки и подал Наде, а из кармана – телефон и написал отцу в мессенджере:
Он передал их теперешнее местоположение, и они двинулись дальше. Через четверть часа позвонил отец. Было слышно, что звонит он из машины.
– Ничего там поблизости нет, – говорил он спокойным голосом. – Вам придется вернуться в Торунь и там обождать несколько часов, а потом еще очень долго на пересадку в Ольштыне. Потому что эта грунтовая дорога только на карте грунтовая. Людям в «Гугле» кажется, что если на фотографиях со спутника дорога имеет начало и конец, то можно там проехать на машине. На самом деле это раздолбанный тракторами и грузовиками песок на лесной просеке. Вот такие дела, сынок. Еду за вами. Пришли мне локализацию, когда выберетесь из этих полей. И оставайтесь там. Я звонил маме. Хотя сегодня воскресенье, она из-за командировки сидит и вкалывает в офисе. Вернется поздно вечером. Я так давно не был на Мазурах. Лет десять. Дам тебе знать, когда буду подъезжать. Обними свою Надю и ждите меня. Конец связи.
Он смотрел на черный экран телефона.
– Куба, что такое? Что случилось? – прошептала Надя, хватая его за руку.
– Все хорошо. Папа едет за нами, вытащит нас из этой дыры, отвезет на Мазуры, – тихо ответил он.
– Тогда почему ты такой грустный? – спросила она.
Они шли полевой тропинкой, взявшись за руки. Он молчал. Вот именно. «Почему же я такой грустный? – думал он. – Почему? Не потому ли, что снова чувствую на себе бремя бесконечной благодарности?» А ведь именно такое чувство он испытывал. Он и раньше не умел отблагодарить отца и сейчас не сумеет. Впрочем, не только это. У него не получалось хоть чем-нибудь – жестом, прикосновением, словом – выказать отцу свою нежность. Отец, по-видимому, все это знал и поэтому научился избегать ситуаций, которые могут вывести на близость. А короткое «конец связи», которым так внезапно он закончил разговор, – это также один из приемов такого ухода.
– Потому что я не знаю, как благодарить собственного отца, не умею делать это. Я вообще не могу сказать ему ничего важного, – раздраженно ответил он.
– Что такого важного ты хотел ему сказать? Если бы смог?
Ответа не последовало. Он лишь прибавил шаг. Надя отпустила его руку. Он прошел еще несколько шагов, обернулся – она стояла неподалеку от него.
– Я задала тебе вопрос. Ты что, не собираешься отвечать? – крикнула она.
Он сбросил рюкзак, вернулся, подошел к Наде:
– Ты спрашиваешь, что я хочу ему сказать? Очень много чего, но прежде всего то, что у меня хороший отец, который научил меня многому, что я благодарен ему за это и что я люблю его. Ну это, например, хотел бы ему сказать. Для начала.