Янлинь Ду – Пробуждение (страница 15)

«Бей, мама, только не плачь, только не отрекайся от меня! Я скорее умру, чем снова огорчу тебя!» – кричало его сердце, но вслух прорывались лишь животные вопли боли. Даже зверьё, услышав такие стоны, прониклось бы жалостью. Сюин с растрёпанными волосами опустилась на пол, её мокрое от слёз лицо было рядом с лицом сына.

– Поклянись мне сейчас же!

– Как, мама?

– Поклянись, что, если ещё раз украдёшь – не будешь сыном Лин Юнбиня, не будешь моим сыном!

– Мама, я клянусь…

Сюин крепко обняла всхлипывающего Юньцина. Каждый удар по сыну отдавался болью в её сердце. Юнбинь был честным человеком – хоть и не таким образованным, как старик Чжоу, но твёрдо знал: нельзя идти кривыми путями. Украдёшь хоть горсть зерна – и клеймо вора на всю жизнь. Вспоминая мужа, Сюин содрогалась – она не могла подвести его и должна была воспитать детей достойно.

Юньцин не понимал всей глубины материнских переживаний. Он был словно путник, прошедший через муки ради единственного мгновения – оказаться в её объятиях. В обычные дни у матери не было времени на ласку – даже самый младший, Юньбай, знал, что не стоит тянуться к ней ручками. Поэтому он привязался к Цайпин, как ко второй матери, – засыпал, уткнувшись в её подмышку, и только под её рукой, словно под одеялом, мог спокойно уснуть.

Юньбай побледнел от криков и плача за дверью. Цайпин взяла его на руки и вышла в огород. Достав из кармана персик, она протянула его малышу. Он жадно впился зубами в сладкую мякоть – никогда ещё не пробовал ничего вкуснее – и сквозь набитый рот улыбнулся сестре. Вдруг часть персика застряла у него в горле, вызвав приступ кашля. Цайпин похлопала его по спинке, и выплюнутый кусок упал на землю. Но Юньбай тут же подобрал его, стряхнул пыль и снова сунул в рот.

Цайпин смотрела на младшего брата с растерянностью и болью. Голод превратил её любимого малыша в жадного зверька.

Часть вторая

Поезд мчался вперёд, за окном мелькали поля и холмы, словно ожившие масляные полотна. Ранняя осень раскрасила землю в золотые тона, наполненные надеждой на урожай. Мысли Юньцина витали где-то далеко – казалось, это путешествие в один миг превратило его прошлое в воспоминания, а прежние мечты – в осенние плоды.

Напротив него сидели мать с сыном. Мальчишка лет шести-семи с любопытством разглядывал Юньцина, но стоило тому поднять взгляд, тут же отворачивался и принимался просить у матери:

– Мам, хочу яблоко! – но, откусив пару раз, тут же возвращал его.

– Мам, дай воды! – но, понюхав, морщился: вода в поезде пахла странно, и он отталкивал кружку.

– Мам, дай печенье! – и, съев половинку, бросил: – Оно не с шоколадом внутри!

Мать наконец не выдержала и прикрикнула на своё чадо:

– Скоро в школу идти, а ты все капризничаешь! Не стыдно?!

Юньцин отвернулся к окну. За стеклом мелькали телеграфные столбы, ровные, как шеренги солдат, – словно его собственное прошлое, плотное, неотвратимое. Вон там, за этим поворотом, когда-то и он был таким же мальчишкой, впервые перешагнувшим порог деревенской школы…

Глава шестая

1

Школьный ранец Юньцина был сшит из старого мешка для удобрений – жёлтого, с надписью «мочевина» в углу. Прочный – да, но в правом нижнем углу особенно выделялся огромный иероглиф «моча». Юньхун, давясь от смеха, показал на надпись:

– С этим пойдёшь в школу? Тебя спросят: ты что, по ночам в постель писаешь, раз у тебя на ранце написано «моча»?

– Не смей так говорить! – Цайцинь только что вернулась с поля, её худые ноги были в грязи. Задрав голову, она сделала робкое замечание. Для неё это было необычайно смело – хоть Юньхун и был старше всего на год, он давно запугивал её своим ростом и силой. Он то и дело обзывал её бестолковой деревенщиной, но сегодня из-за ранца Юньцина она вдруг осмелилась перечить.

Цайцинь схватила ранец и, зайдя в дом, принялась рыться в корзинке для шитья. Когда-то, наблюдая, как Сюин учит Цайпин штопать одежду, она украдкой переняла азы. Казалось, орудовать иглой нетрудно, но когда дело дошло до вышивки цветка, чтобы скрыть злополучный иероглиф, задача оказалась куда сложнее, чем девушка представляла. Крошечная игла в её пальцах словно превратилась в неподъёмный посох Сунь Укуна. Неуклюже, но старательно она выводила стежок за стежком, на лбу выступила испарина.

Юньцин подошёл, но Цайцинь не подняла на него глаз, а вздохнула по-стариковски протяжно:

– Юньцин, ты должен выучить много-много иероглифов. Пусть второй брат сейчас и задирается, но если ты узнаешь больше него, он не посмеет над тобой смеяться.

Она то и дело засовывала палец в рот – снова укололась непослушной иголкой. Все в деревне считали Цайцинь недалёкой, только Юньцин, выросший рядом с ней, знал: хоть третья сестра и молчит, в её душе тоже живут мечты.

– Когда я выучу много иероглифов, я научу тебя, – пообещал он.

Цайцинь снова уколола палец. Прижав ранку к губам, она ощутила на языке солоноватый привкус крови. Её улыбка, обращённая к Юньцину, была полна сложных чувств. Сюин была безграмотна, Цайпин тоже, да и все женщины Гуаньлунской деревни – имея образование или нет – жили одинаково: в детстве работа по дому, потом замужество, дети и снова работа. Поля, очаг, кухонный котёл – главное, чтобы по дому справлялись, кому какое дело, набита голова соломой или знаниями? Цайцинь понимала, что ей, девчонке, не положено мечтать о таком. Раз уж ей не суждено переступить порог школы, пусть хоть Юньцин получит образование.

– Главное, чтобы ты хорошо учился и многое понимал, – тихо сказала она. – Это дороже всего.

Год, когда Юньцин впервые пошёл в школу, стал вторым годом после восстановления вступительных экзаменов в вузы. Раньше и в городе, и в деревне к знаниям относились пренебрежительно. Школа в Гуаньлуне ютилась в обветшалом здании, учителя надолго не задерживались, а уходя, бросали ученикам: «Что вам учёба даст? Как ни старайся, деревенский парнишка так и останется деревенским».

К счастью Юньцина, к моменту его первых школьных дней сомнения в пользе учёбы уже развеялись. В прошлом году трое парней из деревни, собственными усилиями поступившие в университет, стали главной темой для разговоров. Раньше подобное было немыслимо: у всех троих имелись «трудности с биографией», у одного даже дядя служил в рядах гоминьдановцев, из-за чего всю семью считали «роднёй врага». Юньцин не осознавал масштаба изменений в стране, но прежнее пренебрежение к образованию больше не было «в тренде», и те, кого ещё вчера называли «гнилой интеллигенцией», теперь могли гордо расправить плечи.

С ранцем из мешка для мочевины, украшенным Цайцинь красным цветком, Юньцин радостно вошёл в школьный двор.

Директором школы была сорокалетняя учительница Чжао. Её второй подбородок казался невиданной роскошью в деревне, где все люди выглядели измождёнными и жёлтыми, поэтому местные жители единогласно считали её красавицей. Чжао благосклонно принимала этот титул, и когда она разговаривала с новичками, её подбородки горделиво поднимались, а голос взмывал к таким высоким нотам, что ученикам невольно чудился крик петуха на рассвете.

Классный руководитель Юньцина, учитель математики Хань, наоборот, производил впечатление доброго и отзывчивого человека. У него было трое детей, и младшая, Хань Сицзюнь, поступила в тот же класс, что и Юньцин. Она совсем не походила на деревенскую девочку – аккуратная одежда, гладко заплетённые косички с яркими шёлковыми бантами, которые сразу затмили всех одноклассниц. Уже в первый день без лишних слов все признали её «принцессой класса».

С того дня, как старик Чжоу научил Юньцина писать своё имя, тот только и мечтал о школе. Иногда он тайком перелистывал учебники Юньхуна, но тот тут же выхватывал их, насмешливо похлопывая по обложке: «Ты же ни одного иероглифа не знаешь, зачем тебе мои книги?» Юньцин краснел от стыда.

Юньхун, который был старше на четыре года, безусловно, считался самым образованным в семье. В спорах с братьями и сёстрами ему стоило только прибегнуть к «аргументу знаний», как все замолкали, давая ему поле для монолога. «В школе так учат! Вам всё равно не понять!» – важно заявлял он.

Теперь и Юньцин стал учеником. Он верил, что когда-нибудь выучит столько же иероглифов, сколько знает брат, освоит сложение, вычитание, умножение и деление и тоже сможет, сидя при свете керосиновой лампы, ловко щёлкать костяшками на стареньких счётах.

За одной партой с Юньцином сидел Цянь Цзиньбао. Они родом из одной деревни, только из разных бригад и прежде лишь мельком видели друг друга. Юньцин кивком поздоровался с новым соседом, но Цзиньбао лишь презрительно усмехнулся. Его взгляд упал на ранец Юньцина, и он затрясся от смеха, едва не упав со скамьи.

– Ты мальчик или девчонка? – захлёбывался он от смеха. – Только девчонки вышивают цветочки на ранцах!

Покраснев, Юньцин перевернул ранец, спрятав кривоватый цветок, вышитый Цайцинь, у коленей, но не сказал ни слова. Цзиньбао счёл это за высокомерие – как этот оборванец с мешком вместо ранца смеет его игнорировать? Этого он так не оставит.

До рождения Цзиньбао в семье Цянь появились на свет пять дочерей, прозванных «пять золотых цветков». Отец работал приёмщиком на зерноскладе – железная должность! Сдавая зерно, крестьяне не забывали «отблагодарить» его, чтобы их урожай прошёл проверку. Говоря о многочисленном потомстве, старик Цянь гордо заявлял: «Мне по силам и родить, и прокормить, но наследника я всё равно добьюсь!» Шестым ребёнком наконец стал долгожданный продолжатель рода, и от счастья отец чуть не потерял дар речи.