Янка Брыль – Стежки, дороги, простор (страница 21)
Было бы куда беднее впечатление от Берлина, если бы мы не заглянули в эти суровые и величественные громадины на «Острове музеев».
Хотя и думается, что знакомство с ГДР вышло у нас немного однобоким, пейзажно-историческим, плюс немного литературы и один колхоз... Ничего не поделаешь, мы гости. На первый раз спасибо и за это.
***
Самая чудесная, самая международная музыка — детский смех в зоопарке, около вольера с разыгравшимися медвежатами. Живой огромный венок счастливых глаз, веселого щебета, который то и дело взрывается серебряным, сердечным хохотом...
Даже сам постоял, посмеялся. Не один, в немецкой взрослой толпе.
1969
НАД ПОПЛАВКОМ
Утром Щара постепенно проявилась для нас из настойчивой мглы, одному дала большого язя, другому еще большего леща, третьему чем-то порвала лесу... ну конечно же, мне, а потом, после обеда, сказала: «Хватит». Даже без восклицательного, наглухо — вежливо и спокойно.
— Здравствуйтя вам, рабята!
Щупленький, шустрый дедок. И не подумаешь, что ему уже почти девяносто. Обтрепанный, с рыбацким оружием и вспомогательной снастью, будто из похода какого-то возвращается. В очках, начитанный, речь о мудрости жизни подкрепляет ссылками на Моисеево «Пятикнижие». Остановился около нас погоревать:
— Год, рабята, сухой. Рыба в Щаре с весны еще имела на это свою сочульственность. Шуснула в Неман!..
Потопал дальше.
Я не скучаю, сидя долго-долго над неподвижным поплавком с пустой головою и легким сердцем. Набираюсь духу земного, который пригодится и вообще, и для того, над чем недавно начал работать. А все же и в этом состоянии очень хочется, так хочется, что даже верится — вот-вот он жахнет в дно, мой поплавок, и придет большое серебристое счастье!.. Впрочем, так мы и верим — не только в рыбину — всю жизнь!..
На закате солнца, пасмурном и теплом, против течения в нашу сторону от крутого светлопесчаного берега на повороте поплыл бобер. Быстро ведя черною головой треугольник зыбкого следа.
Над обрывом, у ядреного, низкого дуба, встал над удочками наш дедок. Далековато, но так, что голос его слышен:
— Гляди, рабята, бобер!
Если бы рыба брала, старый рыбак не нарушил бы, наверно, нужной тишины. А может, и тогда нарушил бы? Потому что в голосе его слышна чуть ли не мальчишеская радость.
И мы залюбовались. Будто бы вот и пришла она, частичка того, такого долгожданного счастья.
Когда наш необычный гость бобер поравнялся с нами, то ли молодцевато, то ли шаловливо ведя над водой, в самом клювике треугольника, мокро-блестящий лбище и открытые чуткие ноздри, я зацокал ему языком. И он нырнул, подбросив зад, даже плеснул по воде вальком жирного хвоста. Исчез под зеркальной растревоженной гладью. А потом вынырнул — снова около деда. И дедок наш снова закричал.
Солнце стояло рядом с дубом, над дедом и ольшаником. Багровое и плоское — огромный, радостный, щемяще грустный круг, которому очень уж не по душе опускаться в хмурую, сырую ночь.
1969
ТЕТУШКА
— Дети, как нам проехать на Тихий Бор?
Парочка деревенских второклассников. Мальчик так себе, в серой потертой прошлогодней форме без шапки. Рыжеватенький да загорелый. А девочка — ну хозяйка! Платочек «под бородку», свитер чистенький, юбочка, чулочки, туфельки, полный портфель — на загляденье. Простодушно-умные глаза. И степенность, солидность — прямо совсем как у мамы.
— Вам надо было вон где, там повернуть, около дубов. Влево... Нет, оттуда едучи — вправо! По той дороге.
— А вы откуда?
— Мы из Вишняков.
— Далеко это?
— Не-е, не очень.
Мальчик молчит, как молчаливый или затурканный примак, а говорит «сама». И ручкой показывает в ту сторону, где мне даже и с высоты моего роста деревни за пригорком не видать. Расставаться не хочется, и я спрашиваю, будто прошу:
— А может, вы проводили бы нас?
Молчание. Колеблется. Оно и на «Москвиче» прокатиться хорошо, а все ж... И говорит наконец не то по-взрослому озабоченно, не то по-детски, чуть не вздыхая:
— Далековато...
Теперь уже молчание с нашей стороны. Мы — один на дороге, а двое из машины — просто любуемся.
— Ну, так бывайте, дети, здоровы.
Утешенные этой встречей, говорим о ней, а вскоре, отъехав немного, замечаем, что Вишняки — совсем за пригорочком. А крюк на Тихий Бор, как вскоре оказалось, километров около трех.
И правда, «тетушка», далековато.
1969
ХОРОШО НЕ СТАРЕТЬ
Старик заканчивает свой восьмой десяток. Не какой-нибудь тяжкий, немощный, занудный дед, а коренастый, подвижной, веселый и по-народному мудрый дедок. Только недавно он отпустил себе длинные усы и бороду, желтовато-седые, настолько «благочестивые», что к ним совсем уж потешно не идет старая ширпотребовская кепочка с маленьким козырьком. Впрочем, кепочка свое делает: под ней очень надежно спрятан нимб его немного сектантского благородства, солидности, и остается человек, который много искал, не раз ошибался, много читал самых серьезных книг, многое умел делать золотыми руками, сделал людям немало добрая — и «во спасение души», и просто по доброте ее, этой души, все еще беспокойной, неутомимой.
И мне он помог за тридцать лет, можно сказать, немало. Кроме всего еще и своим чувством веселого, острого слова. Того, что из самых народных глубин, из той целительной свежести, которая пахнет и первой бороздой, и развороченным навозом, и бело-розовой нежностью яблоневого цвета, и острой полынью обмежков.
Как-то он опять заходил ко мне и опять оставил на память, на добрый смех смачное, емкое слово.
— Вставай — кони в овсе!..— Так мы когда-то в шутку будили один другого в ночном. Чем не призыв к труду, к бдительности? А немного позже, прощаясь: — Будь, Иване, здоров. Ищи, трудись, а коней в овес — не надо.
Поиски истины, которые волновали его с далекой ранней молодости, всегда проходили где-то между Толстым и Лениным. В 1919-м тридцатилетний железнодорожный техник, вегетарианец и абстинент, он был в родном городке членом ревкома. Заведовал земельным отделом. Четыре попа во главе с благочинным — приход был богатый — в жатву обратились в ревком с прошением выделить панского жита и им. Завземотделом выделил им на четыре семьи две десятины, наложив на прошении такую резолюцию: «Согласно словам апостола Павла «не работающий да не ест» — жито убрать самим».
На днях я случайно встретил его на автобусном вокзале: дед собрался в родной городок осмотреть родительские могилы. С кошелкой в руке, в бессмертной кепочке, с усмешкой, что не пропала в библейской бороде. Постояли мы, ожидая его автобуса, поговорили. К стоянке один за другим подходили автобусы: наберет пассажиров — пошел, через некоторое время подходит следующий. И все не наш. То Клецк, то Новогрудок, то Несвиж... Хоть внешне и не заметно, а беспокоимся. И он, и я. Потому что уже и смеркается. Еще один автобус!.. А, чтоб тебя — опять не наш, ивенецкий!
Дедок засмеялся. Без малейшей связи с очень серьезной темой нашего разговора.
— Когда-то на окраине этого самого Ивенца,— начал он,— стоял святой на горочке. Фигура из дерева, внизу насажена на шпенек. Это еще до той, до царской войны. Студенты... Может, из Молодечненской учительской семинарии? Молодые люди всегда были веселые. И думали некоторые. Словом, взяли они ночью да повернули того святого на шпеньке задом к городу. И написали на этой самой: «С... я на ваш Ивенец! Пойду в Воложин». Ха-ха-ха!..
Дед кончает восьмой десяток. Хорошо и в старости быть молодым!
1969
«У НАС В ГОРАХ...»
Как-то на Волге, сидя под вечер на палубе, заспорили с другом, что́ лучше — такое вот шумноватое да суетливое туристское путешествие или засесть с удочками над тихой речкой, хоть с месяц на одном месте...
Записываю перед сном:
В самолете или в вертолете, на бреющем обмотал бы, кажется, всю Землю не раз и не два, во всех направлениях.
Как мама когда-то наматывала клубок.
Тогда казалось: такой большу-у-у-щий!..
***
С утра пораньше ходил по тихому еще Еревану, солнечному, свежему от тени и воды, и говорил сам себе, что рановато, пожалуй, умиляться, однако же и радостно узнавать еще одну страну, еще один народ. Только бы сохранять ясность головы и не размениваться на мелочи — на праздниках это надо помнить.
Сижу в сквере, где вместо цветов пропасть малых и маленьких фонтанчиков — серебряные, говорливые щетки воды, длиннющие и одна за другой. То низенько журчат фонтанчики, то вот начали бурливо расти, подыматься. Цветы растут так быстро, дружно только в сказках, по велению невидимого волшебника. Победная песня воды, она особенно по душе в том краю, где ее мало, где за на как за жизнь, борются извечно.
Что мало здесь ее, так думалось еще до встречи с фонтанами, когда смотрел из окна самолета на бурые голые горы.
...Исторический музей.
Древность культуры не должна смущать: «Ат, что ты ни делай — нет ничего нового!.. Она должна радовать. Только надо найти свое место, место своему слову, в судьбе своего народа и вместе с тем в судьбе всего человечества. Настоящее не гибнет. Величие истории зовет и гонит к скромности, а боится его, этого величия, только пустой человек.
Вот этот не боится. Смотри, как он, наш черный быстроглазый гид, уверенно, убежденно говорит, черпает из бездны родного прошлого, щедро дает нам напиться:
— Когда народ угнетен чужаками, тогда начинается борьба за сохранение родной культуры. Мастер мастеру передает, и она...