Янина Хмель – 3,14-Вирус (страница 1)

3,14-Вирус

Слово стало плотью.

Пи-вирус

Она пробиралась по заброшенному переулку, придерживаясь стен, которые буквально сдавливали с двух сторон. Переулки были настолько узкими, что иногда приходилось идти боком. Порванные стоптанные кеды она сбросила с ног два поворота назад. Остановилась, перевела дыхание и набрала в лёгкие столько воздуха, сколько смогла, — он вдруг стал горячим, обжигающим гортань. Она обернулась и прислушалась, но не услышала ни догоняющих шагов, ни чужого дыхания. Только своё сбившееся — и за ним тишина, которая за годы скитаний должна была стать привычной, но так и не стала.

Она продолжала идти, с каждым шагом ощущая колющую боль в рёбрах, словно кто-то пересчитывал их изнутри чем-то острым. Она снова остановилась, прижалась спиной к стене, ещё раз прислушалась: за ней никто не гнался.

Она постояла ещё несколько секунд, глубоко вдохнула, убедилась, что боль в рёбрах стала слабее, и уже собралась идти дальше, но ощутила новый прилив боли — теперь в ступнях. Обе ноги были стёрты в кровь.

Скривившись, она сделала шаг, прикусила губу и пошла вперёд увереннее. Нужно было добраться хотя бы до какого-нибудь укрытия.

Сколько она уже не спала? Глаза слипались, тело требовало отдыха.

— Афи-на-а-а! — я слышу шёпот, ради которого просыпалась последние несколько лет. Открываю глаза, а надо мной склонилось любимое лицо. — Просыпайся, греческая богиня!

— М-м-м, — я переворачиваюсь на другой бок, — мир всё равно стремительно катится в ад, какая разница, если я просплю завтрак.

— Ну уж нет! — Ной крепко сжимает пальцы кольцом на моём запястье, стаскивая меня с матраса. — Просыпа-а-айся…

Афина резко проснулась. Конечно, она не успела добраться до укрытия. Уснула, свернувшись калачиком в тёмном углу заброшенного переулка. Ступни беспощадно ныли, отдавая острой болью в каждом пальце.

Она поднялась, придерживаясь рукой за стену и кривясь от боли, и снова продолжила путь. Медленно, касаясь грязной ладонью стены́, вдоль которой шла, чтобы успеть опереться, если вдруг начнёт падать. Она не верила своим глазам даже больше, чем ногам. Впереди всё было мутным и туманным, лишь изредка перед глазами проступала более чёткая картинка, но Афина не успевала за неё ухватиться, как та тут же расплывалась.

Афина остановилась и опустила голову, делая глубокие вдохи и медленные выдохи в надежде, что это поможет сознанию проясниться. Голова кружилась, как от самой первой прививки, которую принудительно ставили всем в первый год карантина. Афина вспомнила об этом и поёжилась, словно в левое запястье снова вошла игла. Она инстинктивно сжала запястье правой ладонью, ощутив подушечками пальцев, как быстро бьётся пульс, будто хочет прорвать тонкую кожу и вырваться наружу. Не мудрено — она же пробежала столько километров… Сколько? Она уже сбилась, сколько раз повернула за угол. Да и куда идти дальше, она тоже не знала. Просто шла, медленно переставляя ноги.

— Ещё несколько кварталов, ну пожалуйста! — взмолилась она, прижав ладонь к боку, в котором усилилась острая боль. — Я не дотяну до этой ночи…

Она лукавила: знала, что дотянет. И до этой, и до следующей, и до следующей после следующей тоже дотянет.

Впереди, сквозь плотное облако тумана перед глазами, она разглядела сорванную с верхней петли дверь, наклонившуюся набок. Афина из последних сил рванула к ней, протиснулась в узкую щель — для такой миниатюрной и низкорослой, как она, это не составило труда, — вдохнула и тут же закашлялась, опустилась на колени и проползла под лестницу, прячась от ярких солнечных лучей.

Она почувствовала, как снова засыпает, опустила голову на согнутые колени и в тот же миг провалилась в сон.

— Афина!

— Спасибо, благодаря тебе я никогда не забуду своё имя.

— Ты слишком часто прибегаешь к сарказму. — Ной целует меня в висок и смотрит на исписанную стопку листов под моей рукой. — Снова не спала всю ночь?

— Ты обещал мне спать за двоих, — запрокидываю голову, упираясь в его твёрдую грудь макушкой, — выполняй свои обещания!

С ним я чувствую себя в безопасности. Знаю, он никому не позволит меня обидеть.

— Если меня однажды спросят, что значит влюбиться в пи…

— Ной! — перебила его я, подрываясь и закрывая ему рот ладонью, — молчи!

Он улыбается и целует меня в кончик носа.

— Ради твоей же безопасности, — тише добавляю я.

— Моя единственная опасность — это ты.

Он подхватывает меня на руки и кружит, а я заливаюсь смехом — казалось, тогда я смеялась в последний раз.

Ей захотелось пить, и она больше не могла бороться с жаждой. Единственная жажда, которую ей ещё удавалось приструнить, — жажда писа́ть. Пока она запирала все буквы внутри себя, ей удавалось не выпадать из реальности. Стоило только пальцам нащупать предмет, которым или через который можно записать слова, как её глаза чернели, и она проваливалась в бездну, будто кончик пера в банку с чернилами.

— Надо найти во-оду… — выдохнула она, — пока не наступила ночь.

Она поднялась. Под рёбрами жгло, ноги гудели. Сколько ещё выдержит это хрупкое тело? Вечно: пи-инфицированные наделены бессмертием. Каждую ночь их тело восстанавливается для одной цели — писать.

Афина дошла до третьего этажа и схватилась за ручку двери, которая была ближе всего к лестнице. Стены подъезда были потрескавшимися, облупленными, грязными.

— Я больше не выдержу… — хрипло простонала она. Но это было обманчивое ощущение. Она прекрасно знала, что выдержит всё. Скоро солнце сядет, её тело «обнулится» и снова станет без шрамов и царапин, которые она успевает получить за день.

Дверь оказалась незапертой, и Афина с облегчением ввалилась в квартиру и, придерживаясь за стену, побрела туда, где, по её расчётам, могла быть ванная. Она мысленно молилась, чтобы этот заброшенный дом до сих пор снабжали водой, иначе все её попытки будут напрасны. Она уже почти дошла до зияющей чёрной дыры — ванной комнаты без двери, — схватилась за прогнивший косяк, потом за осколок от умывальника, подтянулась к крану, нащупала ржавую ручку с голубой отметиной, повернула её и даже услышала, как тонкой струйкой начала вытекать вода... но отключилась.

А когда открыла глаза — ни вода, ни еда ей больше не были нужны. Ни её организму. Ни её телу.

— Чёрт! — застонала она, выпрямляясь.

Над умывальником висел осколок зеркала. Она заглянула в него: на неё смотрело бледное миниатюрное личико с двумя угольками — чёрные глаза пи-инфицированной. Новая ночь — новый шанс закончить историю.

По ночам Афина становится такой, в какую превратилась в самую первую ночь, когда поняла, что по её венам течёт инфекция, возбудившая весь мир. Её глаза чернели, а волосы, брови и ресницы вспыхивали серебром. Прежде её хорошенькое личико обрамляли тёмно-каштановые волосы до плеч, а глаза были на тон светлее волос. Её отличительной чертой была родинка над правой бровью, а теперь от других людей её отличали онемевшие кончики пальцев рук, которые при приближении к любому пишущему предмету начинали пульсировать.

Афина опустила голову и взглянула на свои ноги. Остатки засохшей крови грязной коркой покрывали ступни, но свежих кровоточащих ран уже не было. С рассветом она вновь превратится в безобразное чудовище с ободранными ногами, обкусанными пальцами на руках, облезлыми клочьями некогда шёлковых волос, расцарапанным лицом и помутневшими карими глазами — образ, в который она превратилась в двадцать первую ночь без сна. Днём она спала лишь урывками: каждого, кого заставали спящим днём, забирали. Вламывались в дома, силой вытаскивали, а что происходило с ними дальше — никто не знал. В лучшие времена Ной сторожил её сон, и она могла выкрасть несколько часов отдыха. А потом — ночью — приходилось притворяться спящей. Это было сложнее, чем не заснуть днём. Сложнее потому, что пальцы почти притягивали к себе любой пишущий предмет, и тогда её невозможно было остановить. Она писала, писала, писала... Потому что не писать не могла.

— Ты не имеешь права писать, пока не отыщешь его! — прорычала своему отражению Афина. — Бессовестная.

Она затаилась и обернулась: в коридоре послышались чьи-то шаги.

Нет оправдания тому, что она делает ночью одна в этом месте, тем более её видок говорит сам за себя: она пи-инфицированная. Если это Издатели, то её точно схватят...

В современном мире Издатели — это не те, кто выпускают книги. Это те, кто охотятся на пи-инфицированных и истребляют их. Исцелиться от захватившего мир вируса невозможно. А установить, передаётся ли он и каким способом, за десять лет так и не удалось. Все исследования сводились к одному: ты либо наделён «талантом» писать, либо нет. Талант писателя в нынешнем мире — проклятие.

Это проклятие позволяет Писателям предсказывать события. Способность, которой не обладают Издатели, но именно они находятся на верхушке мира.

Афина заступила за стену ванной комнаты и замерла, обдумывая следующие шаги. Задерживать дыхание ночью не было нужды — она и так не дышала. Не пила, не ела. Единственное, что ей было нужно, — писать. Нужнее, чем дыхание.

Чужие шаги приблизились. Афина закрыла глаза и прислушалась: чужого дыхания слышно не было. Она рискнула и вышла из своего укрытия, чтобы разглядеть ночного гостя. На неё смотрели чёрные глаза, а серебристые длинные волосы были собраны в хвост на затылке.