Яна Ветрова – Птичья Песня (страница 43)

– Хороший товар, – удовлетворенно пробормотал он.

Кондитер пытался сложить коробочку обратно в плоский конверт, но у него не выходило – то один угол сожмется, то другой, а вместе – никак. Мужчина прокашлялся и сделал вид, что все идет, как он и задумывал. Затем он выудил из заднего кармана своих сосисочных брюк небольшую книжку, несколько раз обмотанную тонкой веревкой. Я взяла книжку и с трудом подавила дрожь отвращения. Темная болотно-зеленая обложка была теплой от соседства с задницей толстяка. Наверное, что-то отразилось на моем лице, поэтому большой мальчишка в душе решил в последний раз перед прощанием пошутить:

– Я, милочка, обязательно передам вашему господину, что курьер из вас не очень, чтобы он поучил вас уму-разуму. До следующих встреч, голубушка!

Он снова захохотал и, довольный собой, направился к дому.

– Всего хорошего, – проскрежетала я сквозь зубы. Какая я тебе голубушка, жирдяй.

Я запоздало сообразила, что нужно было поставить воображаемое зеркало. Может, Кондитер не стал бы тогда донимать меня дурацкими шутками. Но ведь еще не поздно, Екатерина! Давай-ка ты притворишься, что твоя магия с зеркалами и правда работает. Не отблесками искр от записок для воды и света, а по-настоящему. И пускай это будет не бытовая магия, захватившая этот мир, а та, древняя, о которой пишут книги и снимают фильмы. Которая перед рассветом заволакивает комнату мягким зеленым светом и открывает путь в другие миры. Которая оставляет метки на коже и оживляет статуи.

Первым зеркалом я защищаю себя. Оно делает мою магию невидимой для других. Толстяк шел к яблоневому саду медленно, тяжело дыша, и едва одолел половину пути. Второе зеркало я кладу под углом на землю сбоку от тропинки. В нем отражается поваленное ветром деревце, лежащее у края сада. Затем это отражение переходит в третье зеркало, которое я мысленно ставлю на пути у Кондитера под небольшим наклоном. Оно отражает образ деревца прямо ему под ноги. Очень похоже на школьные уроки физики про преломление света.

Толстяк дошел до воображаемого препятствия и споткнулся на ровном месте, чуть не выронив коробочку. Он смешно взмахнул руками, чтобы не упасть, и ускорил шаг, не оборачиваясь на свидетельницу его неловкости.

Я едва сдерживала смех, а тетушкин голос с осуждением произнес: «Екатерина, как можно!» Видимо, все-таки как-то можно, тетушка! Чувствуя себя настоящей колдуньей, я провела рукой и стерла зеркала.

По пути домой я упивалась успехом. А ведь в школе я любила физику и геометрию! В последний школьный год, когда тетушка уже покинула этот мир и воссоединилась с духом какого-то из своих бывших мужей, тем самым освободив меня от уроков этикета и сервировки стола для ее посиделок с подругами, папа решил, что меня надо готовить к поступлению.

Он считал, что мне нужно изучать точные науки, потому что в технических институтах больше мальчиков. Папа всегда знал мою главную слабость. Нет, не мальчики. Лень. Хотя я предпочитала называть это тягой к комфортному существованию. Ведь это одно из обязательных условий для того, чтобы девочка выросла в настоящую леди. Папа рассчитывал, что я быстренько найду себе жениха и слезу с родительской шеи. Я считала его жалобы преувеличением, потому что мне много не надо было – компьютер и пицца с колой.

Сам папа преподавал физику и стал моим репетитором. Так как его воспитывала тетушка – его сводная сестра, то и методы преподавания он перенял у нее. Я ни за что бы не променяла решение задач из учебника на уроки фортепьяно, но в то же время очень сочувствовала папиным студентам и с содроганием представляла себя на его лекциях. Проявив несвойственную мне настойчивость, я отвоевала право на легкую учебу и поступила в маленький лингвистический институт недалеко от дома. Папа был расстроен – ни женихов, ни карьеры, ни дисциплины.

– Тебя даже в магазин не возьмут! – кричал он. – В официантки не пустят!

Тетушка и из него пыталась вырастить аристократа, но прижилась только легкая истеричность, как во мне прижилась тяга к диванному существованию.

– На что ты собираешься жить? – вторила ему мама.

Обычно я переживала эти бури, стараясь реже попадаться родителям на глаза, но однажды наши периоды активности совпали, и перед первым курсом я два месяца проработала в магазине бижутерии.

А на первой неделе в институте я познакомилась с Алиной, которую как раз очень занимал вопрос жилья. Сообразив, что это мой шанс, я предложила вместе снимать квартиру. Квартиру моей бабушки. Алине я сказала, что она принадлежит моим дальним родственникам, поэтому они сдадут ее мне недорого. Она считала, что я продолжаю работать в магазине. Версией же для родителей было, что я стала репетитором, поэтому смогу оплачивать квартиру пополам с однокурсницей. Родителей мой фиктивный план устроил. Они решили, что самостоятельная жизнь и соседство с Алиной поможет мне выбраться из вялого существования, которое заключалось в перетекании из дома на сонные лекции и обратно домой за компьютер.

Зачем я придумывала такие многослойные конструкции? Когда начинаешь врать, трудно остановиться. Если честно, мне просто это нравилось. Говорить одно, другое, перемешивать с правдой, искать лазейки, чтобы никто не нашел несоответствий. Слишком много детективов было прочитано в детстве. Связь с колдуном лишила меня этой маленькой радости.

Погрузившись в воспоминания, я не заметила, как добралась до старого центра. Ноги гудели от рекордного числа преодоленных за сегодня подъемов и спусков и на пару с ноющей спиной призывали посидеть хотя бы четверть часа. Тем более, облака разбежались, ветер давно утих, а солнце грело, хоть и начало уже потихоньку опускаться к горизонту. Стоило мне отойти подальше от дома, как я тут же забывала чувство страха, которое вызывал во мне колдун. Да и что он сделает, размышляла я, подыскивая лавочку в районе Эллы. Ну разозлится, ну посмотрит на меня… Ведь до сих пор он ничего не делал, только сверлил взглядом. Кондитер сказал, что нажалуется, но я была уверена, что колдун не станет меня наказывать. Я сделала все, что он сказал, пускай и не с первого раза. К тому же, мне казалось, что мы негласно находимся в рамках отношений моего мира, а не этого, с неоплачиваемой работой без выходных и рабскими клятвами.

А раз так, значит, я заслужила еще кусок пирога! Дома, наверное, еды не осталось. Колдун сжигает все калории своим раздражением. Устроившись на лавочке, окруженной кустами акации, я чувствовала себя настоящим бунтарем. По другому берегу Эллы пробежала черная кошка разбойничьего вида, спустилась к воде и из-за зарослей осоки сосредоточенно провожала птиц взглядом. Вскоре ей надоело, и она побежала дальше по своим кошачьим делам. Покончив с обедом, я смотрела на пары уточек, курсирующих туда-сюда.

Горожане прогуливались, радуясь, что холодный промозглый день сменился теплым вечером. Вставать не хотелось, и страшно было возвращаться в дом к колдуну. Меня снова начал сверлить противный червячок. Я достала из внутреннего кармана книжку. Болотно-зеленая кожаная обложка потемнела от старости, а по углам протерлась. Края страниц были потрепанными, желтыми. Я медленно развязала веревки и раскрыла книгу на первой странице. Это был, очевидно, дневник. Рукописный текст на непонятном мне языке шел блоками. Перед каждым новым блоком стояли короткой строкой местные цифры – их я уже научилась различать на банкнотах. К концу почерк становился все более дерганым, строки плясали, иногда целую страницу занимало всего несколько размашистых букв. Последние страницы были пусты. Я пролистнула дневник еще раз и стала разглядывать неаккуратный рисунок в несколько линий, похожий на куриную лапу, зажавшую черный камень.

– Я бы на вашем месте это спрятал, – раздался рядом мягкий голос, и я подскочила от неожиданности, выронив дневник из рук.

Мужчина лет сорока, в узких темных брюках и серой рубашке, поднял книгу, протянул мне и сел рядом. Я отряхнула обложку и сунула томик обратно во внутренний карман ветровки.

– Этот дневник, – продолжил тем временем мужчина, глядя на уток и вроде бы даже не обращаясь ко мне, – запрещен Советом. Удивительно, что сохранилась копия – ведь это вещь из старого мира. Не представляю, сколько она может стоить.

Ну вот, сейчас станет расспрашивать, сколько я заплатила за эту бесценную находку и может ли он ее перекупить. Но мужчина молчал и даже как будто забыл про меня. Он с легкой улыбкой наблюдал за утками. Он был стройным, среднего роста. Пепельные волосы, немного светлее моих, были зачесаны назад, а на лбу уже появились залысины, что, впрочем, не портило приятного впечатления от его внешности. Он мог быть учителем старшей школы, вдохновенно рассказывающим ученикам о британской поэзии.

Я собралась было встать и уйти, как из кустов акации вынырнула черная кошка, подошла к мужчине и потерлась о его ноги. Тот провел рукой по ее блестящей шерсти:

– Что, скучно за птицами следить? Иди-ка домой.

Кошка едва слышно мяукнула и убежала.

– Так это ваша кошка! – удивилась я. – Я думала, она ничейная.

– Вроде и моя, но она все время проводит на улицах в наблюдении за птицами. Нет-нет, она их не ловит, только смотрит. Может быть, была уткой в прошлой жизни, – он так очаровательно улыбнулся, что мне захотелось остаться на этой лавочке до заката.