Яна Ветрова – Птичья Песня (страница 36)

– Мастер, почем мышка? – прервал он наш разговор.

– Две монеты, – ответил усач.

Мужчина присвистнул.

– Ты тут посиди весь день и помотай, тогда посвистишь!

– Не кипятись, мастер! А если двух возьму, скидку сделаешь?

– От десятка скидка.

– Грабеж! – обреченно возмущался грустный мужчина, выбирая монеты в кошельке. Он еще долго придирчиво вертел в руках каждую мышь, как будто проводил конкурс красоты. Усач терпеливо ждал, потом положил победительниц по коробочкам, а я помогла перевязать их красными лентами. Грустный мужчина выдохнул удивительный звук – одновременно и скорбный вздох, и «спасибо» – и удалился. Дядя Лоры вернулся к наматыванию соломы на каркас и продолжил, забыв, что я оставила его вопрос без ответа:

– А я и рад, ох уж как я рад! Сначала подумал – вдруг натворила чего, так быстро убегает… А теперь смотрю, раз ты ходишь тут как обычно, покупки делаешь, значит, все в порядке. Все в порядке? – вновь строго спросил он, оторвавшись от шарика соломы.

Я пожала плечами, протянула ему ленточку с нанизанным на нее цветком и тут же принялась копаться в коробочке с бусинами.

– Я ей сразу сказал – брось ты эту затею! А Лора же у нас такая – придумала чего, не отговоришь. Как с этими поездками через всю страну! И мать, и отец, да и я тоже, все мы уговаривали ее задержаться хоть где, а она все "нет" и "нет", носится, места себе не найдет. А тут в очередной раз приехала, а я на свою голову ей и ляпни, что колдун вернулся. Видела бы ты ее! Побледнела, губы сжала, – усач покачал головой, бусинки в усах вторили ему, – сходила к дому, вернулась и повторяет – отомщу, отомщу.

Я замерла. Мир поплыл перед глазами, а соломенные шарики бросились в пляс. Значит, она с самого начала?.. Подружка, значит?.. Я сосредоточилась на дыхании, и окружающий мир вернулся в стационарное положение. Думать буду потом, сейчас надо слушать. Усач продолжал, не заметив, что я была на грани обморока.

– …она, говорит, согласилась мне помочь. Я удивился, ты же тихая такая, исполнительная. Бегаешь тут, стараешься, хоть и ничего не понимала поначалу, а теперь смотри-ка. А Лора говорит, не нравится ей, тебе, то есть, у колдуна. Ну, это мне понятно, какому нормальному человеку у колдуна понравится, а тем более, человеку издалека. А тем более у такого колдуна, от которого только и жди неожиданности или неприятности. Однако же работа есть работа, раз согласилась, то и выполняй, что обещала. Так?

Я медленно кивнула под взглядом его прозрачно-голубых, как бусины, глаз.

– Так, – довольно кивнул дядя. – А я и думаю, ты же Лору нашу, значит, отговорила. Я-то не смог, да что я, старый, кто меня послушает, а вы ровесницы. Вот я всю неделю боялся, не знал, что делать. Получилось бы у нее, так поймали бы – и в тюрьму, а куда ей, красавице такой, в клетке сидеть! Ей бы замуж, детишек, да цветочную лавку открыть, как у ее матери была. А не получилось бы – так еще хуже, кто же его знает, господина колдуна? Он и по молодости был вспыльчивый, а после многих лет в зеркале даже представить страшно. Уже месяц тут, а из дома носу не кажет, а?

Я все нанизывала одну бусину на ленточку и никак не могла попасть в дырку. Не дождавшись ответа, усач продолжил:

– А нам, сама понимаешь, местным, посмотреть на него охота. В саду его видели, но так-то не встанешь там, не разглядишь! А тогда… сколько же? Тринадцать лет назад, вот был франт, вот красавец! Девицы как увидят его – так дыханье сразу сбивается, щеки розовеют, голоса сразу томные становятся.

Я оставила в покое бусину и воззрилась на дядю.

– А он вечером выйдет из дома, то по набережной прогуляться в хорошую погоду, то в театр, а то и на королевский бал. И каждые две недели у него новая спутница, а бывало и чаще. Ну, если не пропадет в других мирах на месяц-другой… И без разбору, богатые дамы, девушки попроще, постарше и помоложе. И все как одна, кто с ним, э-э-э, ох, прости старика, ну, близко пообщался, расцветали, словно бутон по весне. Да мало того, денег у него – немерено, редкие вещицы доставал, говорили, с древней магией играл, но Совет ничего доказать не мог.

Так, дядя, постой, лихорадочно соображала я, это ты сейчас про колдуна Джея, сына мельника из деревни? Про вот того пыльного, сутулого, злого? Который разговаривает через силу, а то и просто машет рукой? Который не вылезает из черно-коричневой одежды? Это вот он – покоритель и разбиватель женских сердец?

– А ему что – он как улыбнется, так любая за ним хоть на край света пойдет. Вот мать Лоры и попалась.

Я выронила бусину.

– Что, не рассказала тебе наша девочка? – удивился дядя.

Я полезла доставать бусину под табурет, но на этот раз усач решил дождаться ответа.

– Она сказала, что колдун уничтожил ее семью, – молодец, Екатерина, даже не соврала.

– Ох уж эта Лора, вечно все преувеличит и в трагедию превратит, – засмеялся дядя. У меня сжалось сердце.

– У ее родителей сразу пошел разлад. Встретились, а через неделю уж свадьбу им подавай! А как Лора родилась, чувства поутихли, стало ясно, что они друг друга на дух не переносят. Но для Лоры делали вид, что все хорошо. Она же ангелочек, куколка, как ее расстроишь, скажи? Отец ее тогда владел полем, цветы выращивал, красивые – загляденье. Да с такой магией все обустроил, что и в дождь, и в снег, и в мороз – всегда цветов было море. А мать в лавке торговала, букеты у нее какие были! Даже, бывало, королева на праздники заказывала, а от желающих украсить дом отбою не было. А у Лоры все было, и игрушки, и комната вся в цветах, и даже лошадку ей купили и часть поля под это дело отвели.

Дядя покачал головой, улыбаясь воспоминанием. Я завороженно смотрела, как он наматывает слой на слой, в то время как у меня в голове слой за слоем отваливалась краска с холста, и разрушалась картина, которую я себе нарисовала. Мужчина уже успел соорудить три шарика, украшенных бусинками, и приступил к четвертому.

– Мама Лоры тосковала, день за днем, все ей было не мило. И где-то она господина колдуна повстречала. Что там было – знать не знаю, но сначала она по вечерам к реке бегала, на свидания, куда еще? Муж молчал, что ему, они давно уже только для дочери притворялись. А мы, я да женушка моя, думали, что вот неделя прошла, вторая пройдет – и кончатся ее вечерние свидания. И тут вдруг новость – Лиза, ну мать Лоры, у нас, видишь, как будто и традиция, девочкам давать имена на букву «л», вот и дочка моя Лили. Так вот, Лиза собрала вещи и к колдуну ушла жить. А муж плечами пожал, расстроился только, что ему теперь часть времени букеты крутить да в лавке торчать. Неделя прошла, другая, дамы в городе ходят заплаканные, от румянца и следа не осталось. Как увидят парочку в городе, молнии мечут. Уж не вспомню, сколько прошло, может, месяца два. Долго! Лиза только приходила Лору навестить каждый день, в лавке поработать. Сначала Лора плакала страшно, а потом в один день замолчала, словно онемела. Есть перестала. Лиза металась между дочкой и любовником, а мы-то ничего сделать не могли. Такому не поможешь, тут сердце само должно решить.

А однажды смотрю, сидит утром Лиза на скамейке у цветочной лавки, улыбается, перебирает ветки хлопка, колосья золотой пшеницы, розу то добавит, то уберет, вплетает синюю ленту. А вид такой мечтательный, как будто витает где-то. Я ей говорю, ты что же это, насовсем вернулась? А она смотрит на меня, смеется, говорит, что и не уходила никуда. Только сон мне такой приснился чудесный, что я свободна от всего этого. Развела руками, цветы отбросила, а лентой волосы подвязала. Волосы у нее глубокого каштанового цвета с красным отливом, как кора молодого деревца. Я, говорит, полна любви и новых надежд. Так прямо и сказала, как сейчас помню. А для дочки, говорит, будет все самое лучшее и настоящее, а не спектакль. Нельзя так, говорит. Про колдуна больше и не вспоминала. А его не далее, чем через полгода после этого Совет судил. Потом Лиза быстро с мужем разошлась, Лору забрала с собой к родителям на равнину, а отец тут дела устроил, лавку продал, поле мне с женой оставил, а сам к морю уехал. Давно мечтал рыбу ловить, сети плести. Говорил, цветы видеть сил больше нет, а уж запах этот! Ишь ты, рыба ему милее, представь?

Я наматывала ленточку на палец и разматывала, наматывала и разматывала.

– Лору он брал летом на море, и новая жена хорошо ее приняла, но девочке нашей все не было покоя. А теперь, вот уж я рад так рад, сначала забеспокоился, не случилось ли чего, ан нет, ты говоришь, все хорошо. А вот это, – усач протянул мне последний шарик на ленточке, – это тебе. Да бери, бери, он не колдовской, самый обыкновенный! В благодарность тебе, что нашу Лору отговорила от глупостей.

Я взяла шарик и выдавила улыбку, хотя губы дрожали, а брови сложились в траурный домик. Дядя Лоры решил, что я сейчас заплачу от благодарности. Я прошептала, что мне пора бежать.

– Конечно-конечно! – рассеянно улыбнулся усач, взял новый каркас и тут же забыл про меня. Как будто не мне рассказывал всю эту историю, а просто вспоминал вслух.

Я не пошла домой. У реки было спокойнее. Я расположилась там же, где и вчера, под ивой у моста. Хоть солнце припекало, земля была мокрой после вчерашней грозы, и мне пришлось подстелить ветровку. Взяв из корзинки булочку и отщипнув кусочек сыра, я так и держала их в руках. Меня мутило. Пахло свежей травой и влажной глиной. У самого края воды плавали утки, которых гонял агрессивный лебедь. Я запустила в него веточкой. Утки не оценили мою заботу и, разбежавшись по воде, перелетели к другому берегу. Лебедь остался и кружил по отвоеванной территории, не зная, чем теперь себя занять.