Яна Ветрова – Мотыльковое пламя (страница 2)

Джон Кушер всё-таки дежурно улыбнулся дамам, сопроводив знакомство с каждой кивком. Он сел на вторую кушетку, приличного вида — без роз, а рядом устроился его брат. Их отделял от дам низкий столик, предназначенный для неформальной чайной церемонии. Господин Кушер-старший остался стоять за спинами сыновей, отказавшись от предложенной отцом сигары. Повеяло терпким дымом — это генерал Соэл отошёл к окну и закурил. Хороший знак — значит, обсудили дела, и всё улажено. Лилея любила и уважала отца, пусть он и был к ней холоден. Ей иногда казалось, что он видит в ней неполноценную копию умершего первого сына… Но разве сейчас это важно! Отец явно договорился о помолвке Ириссы! А значит, скоро свадьбы! Лилея заулыбалась и краем глаза заметила, что Кушер-младший смотрит на неё. Она опустила взгляд и разгладила платье.

— Сейчас подадут чай с пирожными, — объявила мать.

— К нам присоединятся ваши очаровательные сыновья, госпожа Флория? — спросил Кушер-отец.

— У Тома время сна, — улыбнулась мать, — и он ещё слишком мал, чтобы спокойно сидеть и наслаждаться чаепитием. А Тео вчера наозорничал и теперь примерно наказан.

— Спокойно сидеть он сейчас тоже не сможет, — выпустив облако дыма, — усмехнулся отец. Без спросу ушёл из дома, заблудился, замёрз… Как отогрели, я ещё ему точечно жару добавил.

Все засмеялись, кроме Джона, который, кажется, просто не умел этого делать, и Лилеи, которая с запозданием растянула губы в улыбке. Воспоминания морозили душу. Тео уже был дома, но страх не увидеть его больше живым как проник в сознание, так и не хотел отпускать.

Принесли пирожные, и Лилея поспешила схватить прямо рукой шоколадное, пока мать не перегородила ей доступ к этажерке. Мать сделала ей молчаливое замечание одним только движением бровей, но девушке было всё равно — при гостях ругать не будет, а вроде никто и не заметил. Джон так сосредоточенно размешивал сахар в чае, как будто от этого зависела судьба Альянса, а Вик переглядывался с Ириссой, весь разрумянился, улыбался во все зубы — уже даже и вовсе неприлично.

Мать кивнула Ириссе, чтобы та начала уже играть на фортепьяно, и Ирисса начала какую-то старинную мелодию, не решаясь больше обернуться на Вика, который в свою очередь вилкой на своей тарелке нервно крошил безе в пыль. Обсудили снегопад, обменялись новостями о соседях. Рассуждали об урожае яблок — плодородный ли год, удастся ли изготавливать сидр в хороших количествах и не придётся ли закупать сырьё. Потом ещё почему-то овцы, что-то про сезонную стрижку… Вынырнув на мгновение из грёз, Лилея отметила, что заговорили о гаснущем мотыльковом пламени, а потом о перемещении из-за этого вращающих колёс… Что-то про добычу воды и орошение полей… Она слишком погрузилась в свои мысли, чтобы понять, как до этого дошла беседа, которая, впрочем, была ей совершенно не интересна.

Глава 2. О любви

Пока Ирисса играла, а Вик уничтожал десерт, Лилея думала о любви.

Брат вчера под утро выбрался из дома — говорил потом, что хотел посмотреть зимний рассвет в снегу. Снега навалило позавчера небывало много, а днём бы он весь потаял. Увидев, что небо чистое, алое, такое неправдоподобное, расчерченное чёрными ветвями спящего леса, Тео, десятилетний дуралей, накинул свитер на пижаму, утеплил домашние тапочки шерстяными гольфами, завернулся в плед и в таком виде вылез в окно.

Где он бродил — он не мог сказать. Его, закоченевшего, с промокшими ногами, потерявшего один тапочек, подобрал фермер, ехавший в город с молоком на продажу. В особняке как раз начался переполох, когда нянюшка пришла будить Тео к урокам и нашла пустую постель и промороженную комнату с открытым нараспашку окном. Уже изучали следы в снегу, генерал послал гонца в город за солдатами… Фермера щедро вознаградили, а Тео растёрли спиртом, ноги грели в горячей ванночке с травами, хотели растирать маслом с перцем — мальчика всё трясло, — но пришёл генерал, молча забрал сына.

Тео потом сказал Лилее, когда она гладила его по голове и вытирала слёзы, что он так старался не кричать, что два раз потерял сознание от напряжения. Он плакал, потому что боялся, что теперь отец его не любит и отправит на пустоши к преступникам на добычу воды. Лилея ему сказала, что отец его точно любит, иначе не наказал бы так строго. Сильный страх извращает любовь, и тогда хочется причинить любимому человеку такую сильную боль, чтобы он понял, как тебе было плохо.

— Это он меня так сильно любит? — удивился Тео. — Лили, если ты меня тоже любишь, то просто скажи!

Лилея рассмеялась, поцеловала его в макушку и сказала:

— Люблю тебя!

— А я тебя! — и легонько дёрнул сестру за косу. — Никому не дам тебя обидеть. Ни тебя, ни Ириссу, ни Тома, ни Азалию. Отцу потом скажу, когда остынет, чтобы и не думал вас обижать. Извини, что я раньше дрался с тобой, ладно?

С Ириссой братишка немного опоздал, лениво думала Лилея, укачанная волнами мелодии, которую выводила сестра на фортепьяно, одурманенная сидром и сахаром, загипнотизированная стуком вилки о тарелку, утомлённая скучными разговорами.

Лилея тогда была ещё совсем ребёнком, а Тео только исполнился год. Ирисса переживала трудные подростковые годы, точнее, делала трудными годы всех окружающих — рыдала без причины, орала на слуг, потом стала орать на мать. Не орала только на отца. Ну и на Азалию, да только потому, что та тогда уже не жила в особняке. Ирисса била посуду, в приступах резала любимые платья, громила оранжерею, от чего плакала маленькая Лилея. Мать уговаривала всех, что это пройдёт, что вторая дочь растёт страстной женщиной, это надо переждать, а потом все будут только рады, когда ей найдётся достойный мужчина, который сможет оценить её нрав по достоинству.

Для генерала Соэла это не стало уважительной причиной, когда во время семейного обеда Ирисса расстроилась из-за какой-то ерунды, кажется, слишком большого куска картошки в супе, и дёрнула скатерть так, что все тарелки, все приборы, всё-всё полетело на пол, а что-то — на колени сидящих за столом, среди которых была и уважаемая Бони Соэл-Круз, сестра генерала Балазара Соэла и жена ректора Академии Оливера Круза.

Генерал Соэл тогда встал, молча вытащил визжащую дочь из-за стола за волосы, увёл на конюшню и выпорол вожжами. Из столовой через открытые окна было слышно, как Ирисса кричит, как умоляет, как визжит, как задыхается.

Лилея запомнила только белую салфетку, которую мать мяла в руках, и звук ложки о тарелку, которую невозмутимая госпожа Соэл-Круз успела схватить за секунду до катастрофы, тем самым сохранив и свой наряд, и свой обед.

Ещё Лилея запомнила липкое, ледяное чувство страха. Как потом слуги ходили на цыпочках. Как у Ириссы поднялся жар, а отец не отходил от её постели и ничего не ел. Как на третий день позвали доктора, потому что Ирисса бредила. Когда через неделю она начала узнавать родных, Лилея в первый и в последний раз видела слёзы в глазах отца.

Ириссу отдали в Академию, где уже училась Азалия. Каждое утро её отвозили в город, а вечером привозили домой. Она, совсем не такая усидчивая, как старшая, не увлечённая книгами и наукой, усердно занималась, чтобы чаще ловить нежный взгляд отца и его ласковую улыбку. Как сейчас, замаскированную усами и сигарным дымом.

Лилея знала, что потом отец просил прощения и у дочери, и у жены. Лилея также знала, что он попросит прощения у сына. Ещё Лилея знала, что её он тоже любит, просто иначе. Она была промежуточным ребёнком, родившимся после смерти первого сына в надеждах на мальчика. Разочаровав всех своим рождением, Лилея как будто была сразу отставлена на коллекционную витрину, как чашка со сколом — красивая, любимая, но без планов на использование. Её баловали, ей почти всё разрешали. Она старательно, ради отца, вытянула минимальную образовательную программу с учителями: освоила письмо, которое интересовало её только как дополнение к рисованию; читать не любила; математика была бесполезной, история — скучной; от фортепьяно болели запястья. Она научилась только играть на флейте. Зато рисование было её страстью — и ей наняли лучшего учителя в городе.

Жизнь была лёгкой, полной радостей, но иногда Лилея встречалась взглядом с отцом и не видела в его глазах… ничего. И тогда что-то липкое и холодное сжимало сердце. Сегодня же она радовалась за счастливую Ириссу, за румяного Вика и верила, знала, что и на неё кто-то будет смотреть с таким же восхищением.

Лилея моргнула и перевела взгляд на мутного Джона Кушера, который не притронулся к пирожным, не допил чай и что-то монотонно говорил о расчётах и картографии. Точно ли этот Кушер сбежал когда-то к егерям?.. Или это очередная глупая сплетня от служанок? Только бы не зевнуть!

Она окончательно очнулась, только когда мелодия сошла на нет, но прежде, чем была поднята новая чрезвычайно важная тема, Вик поднялся и хрипло спросил:

— Могу ли я осмелиться украсть Ириссу на несколько минут, генерал Соэл, госпожа Соэл?..

Когда Вик с Ириссой вышли, отец уселся за крутящийся стул у фортепьяно, нажал на пару клавиш, усмехнулся, а Кушер-старший подсел к Кушеру-младшему и что-то прошептал тому на ухо. Джон похлопал себя ладонью по бедру и коротко кивнул.

— Вы играете, госпожа Лилея? — спросил он, как будто ему совсем не было интересно.