Яна Сова – Шрамы прошлого (страница 59)

– Но я почти уверена, что это произошло из-за обращения.

Тэрон посмотрел на девушку с недоверием. А Мелинда продолжила:

– Думаю, что магия уничтожила во мне творческое начало.

Неожиданно Тэрон остановился, согнулся пополам и громко рассмеялся. Мелинда остановилась вместе с ним, пораженная столь бурной реакцией.

– Ты себя вообще слышала? – Он посмотрел на рассерженную Мелинду со снисходительной улыбкой. – Процесс обращения – это, конечно, магия, но и близко не сделка с Дьяволом. Все существующие в мире заклинания действуют только в местном применении. Как чертов ботокс, который вкачивают в определенную часть тела, делая ее привлекательнее. Так же с заклинанием бессмертия: магия затормаживает наши обменные процессы и укрепляет иммунитет, а не меняет нас от носков до макушки. – Тэрон облизал нижнюю губу и, посмотрев ей в глаза, нахмурился. – Бывают, конечно, побочки, как, например, с твоими глазами, но это совсем другое… Да и если уж на то пошло, я в жизни не слышал, что существует заклинание по «уничтожению творческого начала». Звучит фантастически даже для вампира.

– Но Аллан…

– Чужой опыт – не рубашка, не нужно примерять его на себя, – серьезным голосом перебил Тэрон. – Причина, по которой Аллан перестал быть прогрессивным музыкантом совершенно иная, она ничуть не схожа с твоим случаем. – Тэрон пристально посмотрел на Мелинду, наклонился и наставил на нее палец. – Что же касается тебя, то просто перестань надумывать, бери себя в руки и занимайся делом. Вот и вся формула успеха.

Мелинда стояла рядом с Тэроном и обдумывала его простые доводы, которые неожиданно обрели для нее смысл и заиграли новыми красками. Позволив девушке углубиться в раздумья, Тэрон зашагал дальше.

– Чувствую, мне предстоит долгая работа над собой.

– Именно, – согласился Тэрон. – Если, конечно, ты и правда хочешь добиться своей мечты и начать жить по-настоящему.

– Хочу.

– Кстати, Аллан предлагал оплатить тебе учебу?

– Да, он хочет, чтобы я продолжала развиваться в любимом направлении.

– Ну тогда тем более не вижу причин отступать от задуманного.

– Мне страшно, что мои ожидания не оправдаются и сценарии окажутся недостаточно хорошими…

Тэрон поднял руку, на полуслове останавливая поток самокритики.

– Даже если у тебя будут гениальные сценарии, о которых на публике ты будешь отзываться как о «недостаточно хороших», в конечном итоге, они такими и окажутся. Прежде всего ты должна верить в себя и свое творчество. – Он задумался. – Знаешь, когда я был маленьким и только пробовал держать в руках карандаш, то нередко подвергался критике от мужской части семейства. Прошедшие военную службу и почитая, прежде всего, практичность, они считали, что рисование – это бессмысленная трата времени, годная разве что для девчонок. По их мнению, мужчина должен с юности закалять характер. Например, посредством науки и военной службы.

Тэрон слабо улыбнулся, но Мелинде его выражение лица не показалось веселым.

– Мне позволяли заниматься искусством только из-за болезни. До пересадки сердца вся семья была уверена, что мои дни уже сочтены и будет нехорошо лишить бедного мальчика последней радости. После трансплантации отношение ко мне не изменилось: из-за сложной операции прогнозы деда и других врачей оставались туманными и порой безнадежными, и меня по-прежнему считали беспомощным инвалидом, на которого вряд ли можно положиться в будущем. Когда мне стукнуло пятнадцать, и я все еще не лежал в могиле, дедушка понял, что отбивать мою страсть к искусству уже поздно, но при этом почему-то не возражал, когда Натаниэль предложил отправить меня в военную академию до совершеннолетия. Именно там я впервые и встретился с настоящими ужасами этой жизни. Годы, когда я лежал в кровати, сгибаясь пополам от боли под словесный аккомпанемент злющего Натаниэля, перестали казаться мне такими кошмарными после поступления в местечко под названием «Северо-западная военная академия Святого Иоанна».

– Что? – У девушки округлились глаза. – Ты учился в военной академии? С больным сердцем?

– Типа того. Если это можно назвать учебой, конечно.

– Как такое вообще могло произойти? Почему тебя отправили учиться в такое заведение со слабым здоровьем?

– Я подозреваю, что в определенный момент ненависть Натаниэля ко мне достигла своего пика, он нашел нужный контакт, заплатил хорошие денежки и решил эту проблему так же, как решал тысячи других. Состояние моего здоровья уже к четырнадцати годам стало относительно неплохим, и с тех пор я жил как самый обыкновенный подросток. Дедушка отпустил меня, потому что поверил заверениям сына, что в академии со мной будут обращаться по-особенному. Если честно, то я и сам в это поверил.

– Но вас обманули…

– Да. – Парень кивнул. – Меня обвели вокруг пальца как последнего болвана, но этот опыт я запомнил на всю жизнь: хреновая еда, бешеные нагрузки, систематический недосып, отсутствие нормальных врачей (а при таких условиях я в них нуждался постоянно), агрессивные кадеты с комплексами, напоминавшие больше стадо диких зверей, чем общество детей из элитных семейств… Парни докапывались до меня по поводу и без: то я был недостаточно накачанным, мужественным и ловким, то им не нравилась моя увлеченность рисованием. Каждый раз они находили новую причину, чтобы пристать ко мне, и с каждым разом эти причины становились все более абсурдными. – Неожиданно Тэрон расхохотался, его глаза загорелись лукавым огоньком. – А однажды меня отдубасили за то, что мне удалось покорить сердце самой красивой девушки кампуса – Сары Андерсон, юной медсестры из волонтерского объединения. В декабре, на ее семнадцатый день рождения, я преподнес ей подарок – карандашный портрет, от которого Сара пришла в восторг. Так получилось, что, пообщавшись пару раз, между нами проскочила искра. Поздними вечерами мы стабильно встречались на задворках спортивного поля, возле старого сарая со спортивным инвентарем, чтобы потискаться и создать в этом жутком месте хоть какое-то подобие романтики. Но из-за жизни в казарме, где весь наш быт становился чем-то вроде публичного достояния, парней заинтересовали мои таинственные вечерние исчезновения, и, сговорившись, они решили за мной проследить. Тот день был особенным – нашим с Сарой отношениям исполнялось три месяца, и когда мы встретились за сараем, она решила сделать мне подарок… – Прокашлявшись, он взмахнул рукой в воздухе. – Короче, они застали нас в тот момент, когда, опустившись на колени, Сара начала мне отсасывать. Ни с того ни с сего обвинив меня в сексуальном домогательстве, они оттащили бедняжку, повалили меня на землю и впятером принялись бить ногами.

Как результат, мне вышибли четыре зуба, сломали ребра, левую руку, а также обеспечили разрыв селезенки и нехилую черепно-мозговую травму. Я лежал на заснеженной земле около часа и – видит бог! – там бы и подох, если бы Сара своевременно не привела помощь. Когда меня доставили в госпиталь и диагностировали повреждения, то позвонили деду и сказали, что на некоторое время придется взять тайм-аут в моем обучении.

Дома я провел семь месяцев, перемахнув через свои пятнадцать лет в шестнадцать. За это время я полностью оправился от передряги и стал осознавать, что скоро зима, а вместе с ней и начало второго семестра… Через пару месяцев предстояло возвращение в академию, и одна только мысль об этом становилась для меня невыносимой. Заливая свой страх выпивкой, я каждый божий день приходил домой пьяный, и однажды случилось это… – Он замолк, поднял руку и прислонил ладонь к правой щеке, на которой находился крупный иксобразный шрам. – За один вечер подонок изуродовал мое лицо в нескольких местах. Естественно, когда я вернулся на учебу с отметиной на полрожи, то автоматически обрел прозвище «Франкенштейн». Меня травили похлеще, чем в прошлом году, и у меня совсем не было друзей.

Если раньше я мог просто отойти в сторону и спокойно заняться своими делами, в этом году такой возможности не представлялось. Среди учащихся я стал главным фриком: ночью меня привязывали к кровати и обливали холодной водой, коллективно избивали, портили альбомы, бесконечно клеветали, чтобы спровоцировать мое заточение в карцере. С первого дня я был вынужден выживать и отстаивать свое право на жизнь, чтобы в конце концов меня не прихлопнули, как назойливое насекомое.

Время шло, и я научился давать стаду отпор. В какой-то момент мне надоело, что шайка малолетних дегенератов превращает мою жизнь в ад и заставляет чувствовать себя никчемным. Я ненавидел быть в подчинении и ясно осознавал, что если не научусь драться и не стану нападать в ответ, то вскоре от меня останется пустое место. Спустя шесть месяцев и нескольких десятков разбитых лиц, в конечном итоге от меня стали шарахаться, как от смертельной опасности. Больше ни один ублюдок не смел сказать, что моя страсть к искусству – забава для кретина, ни одна скотина не смела тронуть меня пальцем и бросить откровенно недобрый взгляд. Через два года я успешно закончил академию, и настолько успешно повысил навыки самообороны, что впоследствии смог обороняться от Натаниэля и ему подобных. – Молодой человек остановился и посмотрел на Мелинду выжидательным взглядом, а затем положил на ее плечо руку и тихонько сжал. – Как видишь, даже из самого скверного дерьма можно извлечь неплохую пользу. А если уж хиленький мальчишка смог выбраться из академии живым, с чувством собственного достоинства и отвоеванными личными интересами, то ты со своей учебой на режиссера точно справишься.