Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 6)

Ввиду бездействия администрации население было вынуждено обороняться самостоятельно. В городах происходили столкновения между революционерами и монархистами. В уездах землевладельцы нанимали на собственный счет стражу и обзавелись оружием. В черте оседлости, а отчасти и за ее пределами, начались еврейские погромы. Консерваторы видели в них ответ населения на «жидовский бунт». В Екатеринославе погромщики говорили: «Это тебе за гроб Императора».

«Когда власть забастовала, когда самые возмутительные преступления против национального чувства и народных святынь оставались совершенно безнаказанными, тогда народ под влиянием стихийного раздражения принялся судить сам», – говорил Шульгин.

Империю наводнили самочинные республики. «Милая и веселая А. О. Третьякова, наша добрая знакомая и сотрудница по работе в городском попечительстве о бедных, оказалась во главе республики в одном городке северного Кавказа. В Иванове-Взнесенске президентом оказался купец Баранов. Образовалась Ветлужская республика с президентом председателем уездной управы Петерсоном». Республиками объявляли себя даже села, «с президентами – самыми отчаянными деревенскими бунтарями во главе».

Пользуясь революционным брожением во внутренних губерниях, встрепенулись сепаратисты на многочисленных окраинах. На Кавказе в 1905–1906 гг. возникли новороссийская, гурийская, сочинская, батумская и другие республики. В Прибалтийском крае то же самое происходило «почти в каждой волости» В губерниях Царства Польского устраивались съезды учителей, присяжных поверенных, крестьян и т. д., выносившие резолюции о замене русского языка польским.

Ввиду объявленной манифестом 17 октября свободы слова Указом 24.XI.1905 была отменена предварительная цензура для повременных изданий. Это решение привело к бурному расцвету периодической печати, нередко самого радикального толка. В Москве, например, изданием таких газет занимались «господа, владеющие миллионными капиталами, фабриками, заводами». Радикальные органы печати подливали масла в огонь, подстрекая читателей к неповиновению власти. Процветали сатирические журналы, не останавливавшиеся перед высмеиванием даже Монарха: «Он сидит на троне, а мыши подгрызают ножки трона. Он в испуге забился в занавеску, а с улицы несутся революционные крики. … лица Царя никогда не рисовали. Но карикатуристы так изловчились, что по пробору или даже по одному повороту головы легко было понять, в кого метило бойкое перо».

«Такой свободы, которую имела в России, если не ошибаюсь, в течение трех месяцев, печать, до издания Временных правил [18.III.1906], она не пользовалась ни в одном государстве мира», – писал кн. Оболенский.

Понемногу политические беспорядки стали вырождаться в уголовные. «Теперь жизнь деревенская вся состоит из правонарушений, – говорил Павлович, – сегодня у меня потравили овес, завтра залезли в сад, послезавтра искалечили скотину и т. д.». По мнению А. И. Гучкова, ограбления перешли «от революционного характера прямо в хулиганство» и вообще «идеалистический, героический период революции» сменился «разбойным». Идея вседозволенности в политической борьбе сменилась идеей вседозволенности во всех областях жизни. «Мне писали с Кавказа в период освободительного движения и в период особенного расцвета, так называемых, политических экспроприаций, что каждая политическая экспроприация, грабеж, с целью доставить средства для революционной работы, сопровождались всегда чрезвычайно широкими кутежами в лучших ресторанах Тифлиса, и когда эти кутежи бывали, то знали: произошла, так называемая, политическая экспроприация».

Репрессии

Первое время центральная власть бездействовала – ведь объявлены свободы!

Гр. Витте не мог и не хотел бороться с революцией. Позднее он сам признавал, что «растерялся». Известный пример его беспомощности – это его воззвание к бастующим рабочим: «Братцы-рабочие, станьте на работу…», получившее ответ петербургского Совета рабочих депутатов: «Пролетарии ни в каком родстве с графом Витте не состоят».

Новый министр внутренних дел П. Н. Дурново, впоследствии прослывший реакционером, тогда еще был либералом – стоял за еврейское равноправие, «высказывал мысли разумные и либеральные» и вообще «пришел к власти с настроениями, ни в чем существенно не отличавшимися от настроений Трепова, Витте и других творцов Манифеста 17 октября».

Герасимов, возглавлявший тогда Петербургское охранное отделение, передает следующий разговор с министром:

– Если бы мне разрешили закрыть типографии, печатающие революционные издания, и арестовать 700-800 человек, я ручаюсь, что я успокоил бы Петербург.

– Ну, конечно. Если пол-Петербурга арестовать, то еще лучше будет. Но запомните: ни Витте, ни я на это нашего согласия не дадим. Мы – конституционное правительство. Манифест о свободах дан и назад взят не будет. И вы должны действовать, считаясь с этими намерениями правительства как с фактом.

А. Н. Наумов, говоривший с Государем 23.XI, пришел к выводу, что Августейшему собеседнику не доложили о бушующей революции. Однако, по словам мемуариста, под впечатлением его рассказа в этот самый день Государь приказал Дурново подавить беспорядки.

Тем не менее, Дурново и Витте по-прежнему боялись действовать наперекор революционерам. Скрепя сердце власти решились арестовать председателя Совета рабочих депутатов Хрусталева-Носаря (26.XI). Совет ответил, что продолжает готовиться к вооруженному восстанию, но Дурново так и не решился отдать приказ об аресте членов этой организации. Делу помог случай (3.XII): министр юстиции М. Г. Акимов, услышав доклад Герасимова, своей властью как генерала-прокурора уполномочил его на арест. Поворот политики Герасимов относит к 7.XII, связывая его с требованием Всероссийского железнодорожного съезда объявить всеобщую забастовку, переходящую в вооруженное восстание. Только тогда Дурново позволил арестовать в столице те 700-800 человек.

В том же декабре (10-19.XII) в Москве произошло восстание, ставшее самым ярким эпизодом революционной вакханалии. На улицах шли перестрелки, стояли баррикады. «Толпы вооруженных дружинников врывались в дома, угрожая револьверами, требовали есть и пить, забирали деньги и имущество, выбрасывали домашнюю утварь и мебель на улицу, где устраивали из них баррикады. Другие толпы приходили вслед за первыми и насильно выгоняли простой народ на улицу строить баррикады». Электричество, водопровод, железные дороги – все это замерло в руках революционеров. Воза с продовольствием не пропускались, обливались керосином. Дрова были разобраны на баррикады. «Москва очутилась в положении хуже чем при нашествии иноплеменников». Наконец в город был командирован полк. Мин с Семеновским полком, сурово подавивший восстание.

В Севастополе ген. Меллер-Закомельский несколькими залпами остановил бунт Черноморского флота. Затем то же лицо было командировано на Западно-Сибирскую железную дорогу, где хозяйничали забастовочные комитеты. Расстреляв 7 человек, Меллер-Закомельский водворил порядок на протяжении нескольких тысяч верст.

На протяжении пути от Харбина до Читы, где уже была объявлена республика, ту же роль выполнил ген. Ренненкампф.

В Новороссийске порядок был восстановлен лишь благодаря приходу надежных войск из Екатеринодара под командой генерал-майора Пржевальского. Угрожая машинисту оружием, отряд в 1500 солдат выехал в Новороссийск, но пришлось сойти на ст.Туннельной ввиду сведений о намерении революционеров взорвать поезд или сбросить его в море, переведя стрелку. Остаток пути прошли пешком. Появление в Новороссийске отряда генерал-майора Пржевальского (25.XII.1905) заставило революционеров разбежаться, и порядок воцарился мгновенно.

Борьба с революцией осложнялась бессилием перед ней обычных законов. Например, уголовное право Российской Империи не знало такого преступления как подстрекательство к погрому помещиков. Присяжные, боясь мести революционеров, страшились судить по справедливости. Вот характерный случай. 3.V.1907 в Екатеринославском окружном суде слушалось дело об экспроприации из лавки, то есть с политической подкладкой. Присяжные попросили о закрытой баллотировке, но когда председатель суда отказал, то вынесли оправдательный приговор.

С исключительной смутой надлежало бороться исключительными мерами. Режим усиленной охраны предоставлял властям право административной высылки, задержания подозреваемых на срок до 2 недель, запрета митингов и т. д. Режим чрезвычайной охраны предоставлял те же полномочия, а кроме того право учреждения военно-полицейских команд, закрытия органов печати и учебных заведений и т. д. Местами (Царство Польское, Кутаисская губ., Одесса) даже было введено военное положение. Наконец, губернаторы всех прочих местностей имели право издания обязательных постановлений, изымая любое преступление из ведения судебных властей.

По Империи прошли так называемые карательные экспедиции. Войска вошли в города, пострадавшие от внутреннего врага, словно от внешнего. «…если бы мы не были казаками, мы бы плакали», – вспоминал сотник М. А. Караулов о своем вступлении с отрядом генерала Мищенко в разгромленный революционерами (30-31.X.1905) Владивосток.