Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 45)

Оговариваясь, что «о готовности жертвовать собой не может быть вопроса», авторы письма подвергли критике политику, намеченную Столыпиным, за ее недостаточную смелость в реформаторстве. Они по-прежнему требовали участия не менее 7 общественных деятелей в составе нового кабинета министров, в том числе хотели получить портфель министра внутренних дел. Должность председателя Совета министров они с неожиданной снисходительностью оставляли за Столыпиным, но только из соображений устойчивости авторитета власти. Далее шли пункты кадетской программы: принудительное отчуждение частновладельческих земель, приостановление приговоров к смертной казни, частичная амнистия для революционеров, не посягавших на чужую жизнь и имущество, равенство всех граждан перед законом. Наконец, авторы указывали на необходимость скорейшего созыва Думы.

Другими словами, предъявляя заведомо невыполнимые требования, Шипов и кн. Львов попросту отказывались от участия в правительстве. Чтобы увидеть отказ, не требовалось даже читать между строк: в начале письма прямо говорилось об «отрицательном отношении» обоих авторов к предложению Столыпина.

В тот же день у Столыпина вновь был А. И. Гучков.

В понедельник 17-го переговоры вновь пошли полным ходом. Рано утром Столыпину было доставлено письмо Шипова—Львова. Авторы письма весь день ждали ответа и составили даже желательный для себя проект нового правительства. Пока они таким образом убивали время, другим кандидатам дел хватало.

Рано утром Кони приехал к Гейдену и заявил о своем отказе от портфеля. Гейден рассказал, что Н. Н. Львов согласен войти в правительство, Виноградову послана телеграмма с предложением портфеля, а Шипов с кн. Львовым отказываются участвовать. Их отказ Гейден объяснял нежеланием Шипова объединяться с Гучковым. Сам Шипов в воспоминаниях умолчал об этом основании для отказа. Гучков же писал: «Поведение Ш[ипова] вообще странное».

Кратко и метко Гейден выразил цель создания обновленного правительства: «воздействие на общественное мнение путем психического гипноза, результатом которого должны быть более умеренные выборы в будущую Думу».

В половине пятого Кони и Гейден были у Столыпина, согласно его приглашению. Кони вспоминал, что Столыпин произвел на него «впечатление вполне порядочного человека, искреннего и доброжелательного». В очередной раз министр решал сложную задачу объяснить положение правительства постороннему человеку.

Перед Государем три дороги, говорил Столыпин, – реакции (нежелательно), кадетского правительства (невозможно после Выборгского воззвания) и коалиционного с участием общественных деятелей. «Задача правительства проявить авторитет и силу и вместе с тем идти по либеральному пути, удерживая государя от впадения в реакцию и подготовляя временными мерами основы тех законов, которые должны быть внесены в будущую Думу». Министр, вспоминал Кони, «постоянно указывал на важность исторического момента, переживаемого Россией, и обращался к моему патриотизму».

В ответ Кони почти повторил мысль, которую позавчера высказывал Столыпин в беседе с Шиповым и кн. Львовым: необходимы не законопроекты, внесенные в Думу, а немедленные меры по аграрному вопросу. «Тут нужны не имена, а сознательная и смелая решительность правительства, из кого бы оно ни состояло». Закончил он отказом, упомянув о своем плохом здоровье.

Огорченный Столыпин выразил сожаление и «с удручением в голосе и лице» прочел гостям полученное им письмо Шипова—Львова, коротко объяснив, в чем не согласен с главными из условий, изложенных в письме.

В изложении Гейдена, Столыпин говорил, что исчерпал все доводы в переговорах с Шиповым и кн. Львовым, но получил категорический отказ, причем Шипов даже обвинял его, Столыпина, в государственном преступлении – подразумевался роспуск Государственной думы.

По дороге домой Гейден «скорбел» об отказе Кони и развивал перед ним мысль о преимуществах вхождения в кабинет сплоченной группы общественных деятелей. Этих пятерых человек (Гейден, Кони, Гучков, Н. Н. Львов, Виноградов) Гейден именовал «блоком» и говорил, что они в союзе с «глупым, но честным» бароном Фредериксом и либеральным Извольским образуют в кабинете большинство. Не обошлось опять и без «фантастической теории удара наших имен по общественному воображению».

Идея «блока», несомненно, была хороша. На первый взгляд не имея большинства, они все же имели бы решающий голос в правительстве, поскольку Извольский был действительно на их стороне, а на барона Фредерикса было легко повлиять, убедив его в пагубности того или иного действия для монархии.

В сущности гр. Гейден со своим «блоком» недалеко ушел от Милюкова с его «кадетским министерством». Смысл один и тот же – войти в правительство не гостем, а хозяином, но только кадеты, в отличие от нынешних фютюр-министров, не скрывали своих намерений.

Но для осуществления «блока» необходимо было провести в правительство хотя бы пять человек. Стоило одному из них отказаться – как «блок» рушился.

Поздно вечером Столыпин прислал Шипову ответ на его совместное с кн. Львовым письмо. Этот ответ тем более интересен, что представляет собой собственноручное изложение взглядов Столыпина на обновление состава правительства, в то время как остальные его высказывания в эти дни записывались его собеседниками (Кони, Шиповым, Гучковым) и могут быть неточны.

«Милостивый Государь Дмитрий Николаевич, – писал Столыпин. – Очень благодарен вам и князю Львову за ваше письмо. Мне душевно жаль, что вы отказываете мне в вашем ценном и столь желательном для блага общего сотрудничестве».

Список условий, предъявленных Шиповым—Львовым, не обманул Столыпина. Он понял, что те выдвинули условия лишь для того, чтобы оправдать свой отказ.

«Мне также весьма досадно, что я не сумел достаточно ясно изложить вам свою точку зрения и оставил в вас впечатление человека, боящегося смелых реформ и сторонника "маленьких уступок". Дело в том, что я не признаю никаких уступок, ни больших, ни маленьких. Я нахожу, что нужно реальное дело, реальные реформы и что мы в промежуток 200 дней, отделяющих нас от новой Думы, должны всецело себя отдать подготовлению их и проведению возможного в жизнь. Такому "делу" поверят больше, чем самым сильным словам.

В общих чертах, в программе, которая и по мне должна быть обнародована, мы мало расходимся. Что касается смертной казни (форма приостановки ее Высочайшим указом) и амнистии, то нельзя забывать, что эти вопросы не программные, так как находятся в зависимости от свободной воли Монарха.

Кабинет весь целиком должен быть сплочен единством политических взглядов и дело, мне кажется, не в числе портфелей, а в подходящих лицах, объединенных желанием вывести Россию из кризиса. Что касается портфеля внутренних дел, то пока, видимо, Государь еще не освободит меня от этой ноши. Перемена времени созыва Думы, помимо существа дела, противоречила бы Основным законам».

Таким образом, условия Шипова—Львова, которые им казались существенным расхождением со взглядами Петра Аркадьевича, не выдерживали никакой критики. Единство же кабинета министров – очень важное требование Столыпина, из-за которого переговоры в конце концов и провалились.

Окончание письма лишний раз напоминает, как скромно держался в те дни председатель Совета министров, второе после Императора лицо в Российской Империи:

«Извините за бессвязность письма, вызванную спехом, извините еще больше за отнятое у вас время. Я думал, как и в первый раз, когда предлагал вам и князю Львову войти в мой кабинет, что польза для России будет от этого несомненная. Вы рассудили иначе. Я вам, во всяком случае, благодарен за вашу откровенную беседу, за искренность, которую вы внесли в это дело, и за видимое ваше желание помочь мне в трудном деле, возложенном на меня Государем.

Верьте в мое искреннее к вам уважение и преданность.

П. Столыпин. 17 июля 1906 г.».

Прочитав письмо, Шипов усмотрел в нем неискренность. На этом с ним и кн. Львовым переговоры закончились.

Другие же кандидаты продолжали двигаться к заветным министерским портфелям. Н. Н. Львов в этот день согласился войти в правительство. Согласием ответил и Виноградов, поставив только некоторые условия, в частности по еврейскому вопросу. В тот же день Ермолов передал А. И. Гучкову просьбу Государя не уезжать пока из Петербурга, так как на днях Государь собирается позвать его.

Александр Иванович чувствовал себя как никогда близко к министерству. В тот день он писал супруге, рассказывая о том, как Столыпин пригласил его в правительство, как и Государь сказал, что именно его, Гучкова, и Он хотел назвать, как Государь через Ермолова просил не уезжать из Петербурга. Еще не зная об отказе Кони, Гучков набросал список общественных деятелей, которые войдут в правительство:

Гучков – министр торговли и промышленности

Гр. Гейден – государственный контролер

Кони – министр юстиции

Н. Н. Львов – главноуправляющий земледелием

Ф. Д. Самарин – обер-прокурор Св. Синода

«Для мин[истерства] народн[ого] просв[ещения], – писал Гучков, – я рекомендую Виноградова; его поддерживают и остальные мои товарищи».

Шесть человек и без упрямого Шипова могли составить прекрасный «блок».

«Но если бы ты видела, – продолжал Гучков, – сколько волнений, смущения, душевной тревоги, беготни, – разговоров, разговоров без конца в рамках этих событий!». И тут тон письма внезапно меняется с делового на мрачный: «Знаю, что ты на меня будешь сердиться за возможное мое решение. Но я берусь переубедить тебя при личном свидании. Всего на письме не скажешь.