Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 42)

Однажды, проезжая через Берлин с группой членов Г. Думы и Г. Совета, этот «купчишка» произнес, глядя в окно: «Помните, Золя в своем "Париже" пытался одним словом определить символ жизни столицы… Если бы он писал о Берлине, он нашел бы для него слово характеристики. Это – автомобиль, прорезающий воздух сигнальными рожками, обгоняющий конную и человеческую силу, опережающий культуру, выбивающий все из колеи…».

Даже в поездках по Африке и Азии Гучков не расставался с томиком стихов Гейне, о чем при случае не преминул сообщить немцам. «Вот вам русский человек, возящий с собою вместе Пушкина или Лермонтова немецкого автора-стихотворца! – негодовало «Русское знамя». – Вероятно полякам он заявит, что не расстается с Мицкевичем, а евреям, что его настольная книга – премудрость Соломона».

Характер Александра Ивановича тоже был далеко не купеческим. Лучше всех об этом написал хорошо знавший своего единомышленника А.Столыпин: «В Гучкове ищут купеческой лукавинки, чего-то гостинодворски мелкого. Между тем в нем силен казацкий и старообрядческий атавизм. Храбрость и закаленное невзгодами терпение. Раньше, чем он произнес свое "мы ждем", я бы сказал, что он из тех, которые умеют ждать, но ждут страстно, не охладевают и добиваются».

А В. М. Дорошевич предполагал наличие в Гучкове «капли крови тех купцов, что Сибирь покоряли и со Стенькой "гулять" по Волге ходили».

Хорошо знавший Гучкова Савич писал о его «упрямом характере, не терпевшем противодействия его планам».

Род Гучковых в начале XIX в. был старообрядческим (федосеевское согласие), однако в 1853 г. перешел в единоверчество. Это была эпоха николаевских гонений на староверов, когда им запрещалось вступать в купеческое сословие. Купцы переходили в единоверие вынужденно, чтобы не лишиться своей торговли, и с точки зрения прежних братьев по вере становились отступниками. А женитьба на француженке, похищенной у первого мужа, – это для старообрядца и вовсе чудовищный шаг. Такова была семья, воспитавшая Александра Ивановича, и неудивительно, что в его личности соединились старообрядческое упрямство и нетвердость нравственных убеждений.

Вероятно, по той же линии Гучков унаследовал неприязнь к властям и холодное отношение к господствующей церкви. Тем не менее, он был относительно благочестив – посылал родным иконки (невесте в 1903 г., умирающему Столыпину в 1911 г.), в путешествиях посещал монастыри (в Болгарии – Рильский, в Киеве – Лавру), приписывал в конце писем «Христос с тобой!».

От старообрядцев Александру Ивановичу досталось и равнодушие к крепким напиткам. Тут он был похож на Столыпина, который говорил: «У нас старообрядческий дом: ни папирос, ни вина, ни карт».

Александр Иванович был до крайности себе на уме. Природная скрытность усугублялась политическими соображениями. С.Володимеров писал, что «у г. Гучкова никогда не срывается с языка лишнее, по его мнению, слово». Челноков характеризовал тактику Гучкова меткой формулой: «что думаю – не говорю, что говорю – не думаю». Сам лидер октябристов признавался, что «и на трибуне, и на партийных совещаниях чувствует себя точно в наморднике» и «завидует идиоту Пуришкевичу, который может молоть всякий вздор».

«Он дипломат и человек расчета, – говорил некий «его высокопревосходительство». … – Он никогда не скажет вам прямо, чего от вас хочет. Говорит он с вами, вы даже сразу и не раскусите, чего именно он от вас хочет, а уйдет: ах, черт возьми, оказывается вы то ему и сказали, чего, может быть, и не следовало говорить и что было ему нужно от вас узнать».

В том же смысле высказался кн. А. П. Урусов: «Гучков является редким для России дипломатом: человек, который, стоя во главе партии, никогда не скажет ей сегодня, что он сделает завтра. … Несомненно, у А. И. Гучкова есть какая-то цель в будущем и может быть цель его оправдает его средства. Этот иезуитский девиз под стать ему как дипломату».

Скрытность Гучкова нередко переходила в прямое искажение истины. Поэтому никогда нельзя верить тому, что он говорил, особенно репортерам. Для них у него всегда была наготове приглаженная версия событий, выставляющая его и его друзей в лучшем свете.

Лидером он был крайне властным, тяжелым. «По своему характеру Гучков не выносил противодействия своей воле, своим убеждениям. Он не умел быть снисходительным к инакомыслящим, они для него становились немедленно врагами, которых надо сокрушить, сломать, сбросить со своего пути».

При всех этих неприятных чертах характера Гучков искренно думал, что руководствуется возвышенными чувствами. Он был наделен чудесным качеством: не мог спокойно пройти мимо несправедливости. В этом он не знал меры. Но огромное самолюбие мешало ему делать добро только ради добра, и к нему очень подходят слова апостола о тех, кто делает великие дела, но любви не имеет, а потому – ничто.

Чтобы понять какой-либо поступок Гучкова, надо искать самый возвышенный и благородный мотив. Например, поездка на англо-бурскую войну осуществлена ради спасения буров, дуэль с гр. Уваровым – чтобы уберечь от дуэли Столыпина, заговор о дворцовом перевороте – для спасения России.

«Г.Гучков любит красивый жест, – писал В. М. Дорошевич. – […]

Он привык с грохотом, с фанфарами, с трубами, с барабанами, с бенгальским огнем.

Англичане стреляют, хунхузы мечутся с дикими воплями, японцы вопят:

– Банзай.

А в середине А. И. Гучков».

Поэтому Александр Иванович на первый взгляд казался выдающейся фигурой. Л. А. Тихомиров поначалу назвал его «умнейшим из людей, каких только выдвинула эпоха реформы». А.Столыпин посвятил своему единомышленнику яркие строки: «Сущность его характера меня подкупила давно, еще при первых встречах, когда только еще чуть-чуть намечалось его будущее значение: эта сущность состоит в бескорыстном, действительно, пламенном патриотизме. Он любит родину деятельной, неусыпной любовью, – без фраз, без театральных преувеличений, без треска и риторики».

Однако, в отличие от того же А.Столыпина, у которого патриотизм был в крови, Гучков не умел быть патриотом, хотя и стремился им быть. Великолепно эту тонкость выразил Рославлев (Колышко) после очередной громкой дуэли Александра Ивановича: «Он любит родину и готов, ради этой любви, полезть на стену. Но в родине он любит – себя. И в конституции он любит лишь себя. И в дуэлях, в задоре, в бретерстве он также любит лишь себя. "Эмоционально" Александр Иванович лишь себя любит. Вот почему его патриотизм не находит отклика в сердцах; его политическая догма, после 3-х лет долбления, оставила страну равнодушной; его "рыцарство", его храбрость, его купеческая корректность – возбуждают не столько уважения, сколько брезгливого страха».

Характерно отношение Гучкова к Императору Николаю II. Гучков неизменно провозглашал за него тосты и при случае расточал комплименты, но все это делалось не из монархических побуждений, а лишь потому, что именно этот Монарх даровал манифест 17 октября, выступив в роли «державного зодчего нового государственного строя».

Слабая моральная основа сочеталась с бешеным нравом Гучкова. «Как ни сдерживает он свой темперамент, как ни обманывает он себя, но видно, что он у него бунтует и просится наружу. Это проскользнуло в его словечке "сосчитаемся"; рванулось в инциденте с гр. Уваровым». Гр. Витте назвал Гучкова «любителем сильных ощущений», Киреев выразился, что он – «с перцем», Скугаревский восторженно писал о «пламенной военной душе» и «подлинном военном сердце» Гучкова, Пэрс – об его «отчаянной храбрости», И. А. Гофштеттер – о «благородном воинствующем авантюризме», Савич – о неразвитом чувстве самосохранения, мудрый Дорошевич – об «исключительно животной, желудочной храбрости», в отличие от «храбрости духовной». Эта не скованная никакими догмами «животная» храбрость сказалась при поединке Гучкова с гр. Уваровым, когда дворянин выстрелил в воздух, а «купеческий сын» – в противника, стреляющего в воздух.

Свой бешеный темперамент Гучков целиком и полностью проявил в политической деятельности. Шипов, поначалу бывший его соратником, характеризовал его как «человека, легко увлекающегося политической партийной борьбой и склонного вносить в нее чрезвычайную страстность». Однажды, когда Шипов отрицательно отозвался о подобной борьбе, Гучков возразил: «мне, напротив, всегда доставляет большое удовольствие хорошенько накласть моим противникам».

За исключением нескольких наивных лиц современники относились к Гучкову с глубокой неприязнью. Для общества, где дрались на дуэлях и где были сильны дворянские понятия, он был слишком непорядочен. «Мелкая душонка», – писала о нем «Земщина». «…виртуоз интриги и гений беспринципности», – будет впоследствии негодовать П. Б. Струве.

Сложнейший характер отталкивал людей от Александра Ивановича. Одно время он сблизился с Н. В. Савичем, но тот скоро с ужасом отшатнулся.

Отношения с когда-то любимой женой тоже быстро расстроились. «Родная моя, за что Вам Господь Бог послал такое наказание, как я?» – писал Гучков своей невесте М. И. Зилотти. Уже на втором году семейной жизни начались недоразумения, спровоцированные долгим пребыванием Александра Ивановича на фронте. Весной 1910 г. Гучков писал о «зияющей пустоте» в своей душе и провел пасхальные каникулы в обществе товарища по фракции Каменского – по-видимому, чтобы быть подальше от супруги.