Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 12)
Наивный взгляд правительства на Г. Думу
Итак, правительство искренно ожидало, что в Г. Думу силой одного только закона, без чьего-либо вмешательства, придут крестьяне от сохи, – наверняка патриоты и монархисты. И уж совсем не ожидали, что наш новорожденный парламент будет разъедаться язвой партийности. «Мы вообще никаких партий в Думе не допустим, – говорил Дурново. – Каждый избранный должен будет голосовать по своей совести». Однако именно партии, а не отдельные лица, вершили судьбы всех четырех Дум Российской Империи.
В Думу прошли почти исключительно левые партии – кадеты, трудовики (94), социал-демократы (17) и т. д., несмотря даже на объявленный социалистами бойкот выборов. Характерно, что в Москве кандидаты октябристов Плевако и Шипов не прошли даже первый этап, зато одним из четырех избранных лиц оказался еврей Герценштейн, к ужасу «Московских ведомостей».
Ставка авторов избирательного закона 11.XII.1905 на крестьянство не удалась. В консервативных кругах бранили гр. Витте, при котором был разработан этот закон. «Замечательна судьба всех государственных посевов гр. Витте: что бы и где бы он ни сеял – неизменно всходят кадеты», – острила «Россия».
Лидер кадетов П. Н. Милюков в Думу не попал, но, не смущаясь поражением, «заседал в буфете и оттуда дирижировал кадетскими силами».
От верховенства кадетов в Г. Думе ничего хорошего ждать не приходилось. «Думаю я, не пришлось бы нам в недалеком будущем исправлять "кадетские шалости", – говорил А. И. Гучков. – Победокурят кадеты и разбегутся по домам с полным убеждением, что "послужили отечеству" по мере сил своих.
А дела придется делать опять-таки нам».
Второй важнейшей фракцией Г. Думы стала трудовая группа. Ее лидерами были Аладьин, Аникин и Жилкин. Наиболее любопытен первый. Из крестьян, учившийся в университете, он десять лет прожил за границей, где над ним «бесцеремонно смеялись партийные эмигрантские кружки». Теперь этот «маленький актер на большие роли» возомнил себя вершителем судеб России. «На наших глазах человек ничтожный, без настоящего образования, без умственного багажа, без искренности и цельности, убеждений вырастает по какому-то капризу истории в народного трибуна, – писала Тыркова-Вильямс. – Тяжело и страшно смотреть на это».
Еропкину казалось, что Аладьин обладает «фигурой и манерами апаша». Однажды, когда некая сотрудница «Речи» (возможно, та же Тыркова) сказала депутату, «что в нем сидит и Дантон, и Хлестаков», вмешался Родичев, отчеканив изящную формулу: «И Дантона-то в вас настолько, насколько в Дантоне сидел Хлестаков». Собеседник, впрочем, утешался тем, что «много ли, мало ли», а все же имеет что-то от Дантона.
Впрочем, в Г. Думе нашлось и несколько консерваторов. Во-первых, это были известные либералы гр. Гейден и Стахович, лидеры умеренного меньшинства земских съездов, члены центрального комитета «Союза 17 октября». Эти лица тоже не любили правительство и порой поругивали его с кафедры, однако уважали Монарха и закон, а главное – не желали революции.
Стахович обладал яркой «львиной наружностью», всегда обращавшей на него общее внимание, – «публика на хорах Думы всегда спрашивала: "А это кто?"». «Высокий, статный, с шапкой белокурых с проседью волос на голове и с кудрявой бородой Моисея Микеланджело». Стахович был одновременно монархист, либерал и толстовец. Однажды на дворянском съезде он заявил: «Исконный девиз русского дворянства таков: за Бога – на костер, за царя – на штыки, за народ – на плаху», а Лев Толстой затем прибавил: «а за двугривенный – куда угодно». По мнению Наумова, разгадка противоречивого мировоззрения депутата заключалась в его честолюбии. «У Стаховича все сводилось к тому, чтобы о нем говорили, чтобы все окружающее служило фоном для его "я". Вот почему, если вокруг замечалось "правое" течение, он становился левым, и обратно».
Гр. Гейден был «красочный старик» «с лицом и манерами английского лорда», но при этом «энергичным, чтобы не сказать пылким характером и темпераментом». Граф был одним из самых популярных людей в Думе. Он так часто выступал с возражениями на кадетские нелепости, что другие ораторы то и дело ему возражали, и получалось, что его фамилия упоминалась в прениях чуть ли не чаще всех. Порой прения переходили в диалог, где с одной стороны были кадеты, а с другой гр. Гейден. «Когда возражают, то как-то специально обращаются ко мне, – говорил он. – Почтенный член Г. Думы Родичев всегда на меня смотрит, когда говорит».
Гр. Гейдену и Стаховичу предстояло вдвоем отстаивать русские государственные начала, вопия даже не в пустыне, а среди обезумевших радикалов. Трудностью своей роли ни тот, ни другой не смущались.
Стахович однажды заметил, что отстаивать против большинства то, что он считает правильным и разумным, – «это долг всякого совестливого человека, – на какую бы сторону ни собиралось большинство, часто глухое из-за самодовольно-сознаваемой своей силы».
В другой раз гр. Гейден начал речь так: «На мою долю часто выпадает весьма неблагодарная роль входить на эту кафедру после громких аплодисментов предшествующему оратору и ему возражать; но, тем не менее, я буду возражать».
Гр. Гейден не стыдился, что ему приходилось порой защищать монархические устои и дворянские привилегии. «Я думаю, что сидеть на правой нисколько не позорно, и я всегда полагал, что не место человека красит, а человек место».
На правой стороне оказался также еще один видный октябрист – крупный помещик, владелец 1200 десятин кн. Н. С. Волконский, «речи которого в губернском собрании составляли целое событие в Рязани». Он особенно интересно говорил о земельном вопросе, который касался его, в отличие от кадетских профессоров, непосредственно.
Духовенство участвовало в выборах на правах владельцев церковных земель. Например, в Самаре в предвыборной кампании участвовало почти все духовенство, «включая даже древних протоиерейных соборных старцев, из которых один, с виду елейный, о.Лаврский, оказался завзятым "идейным кадетом"».
В итоге в Г. Думу вошло множество «серых батюшек», по выражению Императрицы Марии Федоровны. Вооружившись церковной риторикой, они принялись нападать на правительство в русле обычной левой демагогии.
«И чувствуется, более чем когда-либо, в такие дни, что в душе этих правителей умер Бог, что в душе их мертв Христос с Его всеобъемлющей любовью, – говорил кадет от. Афанасьев с думской кафедры. – И от страшной боли хочется крикнуть им: "Да слышите ли вы, безумцы, те крики злобы, которые скопляются над вашими головами? Слышите ли вы стоны терзаемых вами? Ведь это дело ваших рук. Или, потеряв стыд и совесть, вы хотите уподобиться Ироду, который купался в еврейской крови? Смотрите! Чаша человеческого терпения переполнилась. Пролитая кровь черным столбом поднялась к небу и вопиет о своем отмщении. Страшный судный день ждет уже вас!"».
Для от. Афанасьева подобные речи кончились лишением сана. Та же участь постигла от. Огнева за подписание Выборгского воззвания.
Отношение благоразумного духовенства к собратьям-социалистам характеризует такой случай. Однажды член Г. Думы II созыва от. Тихвинский попытался получить разрешение митрополита служить в петербургских храмах и для этого попросил у вятского преосвященного удостоверение, что не находится под запретом, подписавшись: «вашего преосвященства усердный слуга свящ.Феодор Тихвинский». Однако архиерей отказал: «Ваши речи в Думе, оскорбляющие религиозно-нравственные чувства истинно-верующего христианина-пастыря, лишают меня возможности дать согласие, чтобы вы совершали богослужение где бы то ни было вне вятской епархии. О богослужении вашем во вверенной мне вятской епархии, к которой вы принадлежите, к великому стыду духовенства и моему прискорбию, – дело будущего. Не могу я представить себе и того, чтобы вы, хотя и было бы с моей стороны согласие, решились совершать богослужение в Петербурге. Не мало есть молитвословий прямо противных вашим взглядам, убеждениям и выступлениям. Это было бы кощунством.
Как бы я желал, чтобы таких усердных слуг как вы не было никогда среди вятского духовенства».
Г. Дума и публика
«в стенах Потемкинского дворца бился пульс страны, – писал Колышко о тех днях. – … все, что способно было в России любить, влюбилось в "избранников народа"».
«Этот парламент мне представлялся каким-то святилищем. Я с благоговением вступала в него и ходила по депутатским местам еле касаясь пола, будто боясь прикоснуться к этому храму», – писала Е. Я. Кизеветтер.
С Г. Думой общество связывало большие надежды. Откуда только ни поступали ей приветственные телеграммы! От правления Коломенской общественной библиотеки, селян села Помокли, сельских обывателей селения Слободище Колябчино, служащих Кыштымского горного округа, Астраханского общества велосипедистов, Весьегонского пожарного общества, родительского комитета Бахмутской женской гимназии, С.Петербургского общества взаимопомощи дворников и швейцаров… Думу приветствовали учреждения местного самоуправления, учебные заведения и отдельные общества – ветеринары, приказчики, официанты, кустари-корзинщики, псаломщики, психиатры, машинисты, мусульмане, буддисты, молокане, старообрядцы… Список корреспондентов любопытен сам по себе: каких только странных обществ не существовало на Руси! И каждое считало своим долгом приветствовать народных представителей.