Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 13)
Г. Дума была завалена прошениями. Ежедневно поступало около 60 почтовых пакетов и 10 телеграмм. Всего за 72 дня ее существования пришло свыше 4000 пакетов и телеграмм. Подавляющее большинство писем касалось земельного вопроса. Попадались и анекдотические обращения вроде жалобы на отсутствие воды в умывальниках на одной железной дороге или просьбы о разводе в обход духовного ведомства. На десяток писем с выражением порицания Г. Думе пришлось более 300 одобрительных.
Кроме надежд, небывалое внимание общества к Г. Думе объясняется и понятным любопытством. Я. В. Глинка, выдававший публике пропуски на заседания, вспоминал, что его столик пришлось поставить во дворе, и очередь выстроилась от Литейного проспекта, то есть почти на полторы версты.
Отставка гр. Витте (22.IV)
Тем временем гр. Витте (14.IV) подал прошение об отставке. Указывая на невозможность совместной работы с Дурново, Витте надеялся, что Государь уволит не его, а его соперника. Но Государь уже давно разуверился в главе правительства, вскоре обронив характерное замечание: «Нет, никогда, пока я жив, не поручу я этому человеку самого маленького дела! С меня довольно прошлогоднего эксперимента. Он для меня до сих пор как кошмар». В итоге были уволены и Витте, и Дурново.
В последние месяцы глава правительства был главным пугалом монархических газет. Они именовали министра «злым духом», «гением зла». Графу Витте ставились в вину и левизна Г. Думы, и аграрные беспорядки, будто бы вызванные проектом принудительного отчуждения, который был разработан Кутлером по приказу Витте, и вообще смута.
Новому главе правительства, консерватору И. Л. Горемыкину, Государь поставил характерное условие: в новый кабинет министров не должен войти ни один сотрудник гр. Витте.
«Граф Витте ушел, – писал А. И. Елишев. – Долго еще и правительство, и общество будут разбираться в груде наспех проведенных им преобразований, нескоро возьмет верный курс наш, отнесенный революционным течением, государственный корабль… за полтора года преобразовательной работы гр. Витте в России водворилась почти полная анархия…
Неужели для того, чтобы созвать Г. Думу и ввести выборных членов в Г. Совет, нужно было довести Россию до такого позорного разложения и распада, которые ставят ее на край гибели и следы которых даже в самом благоприятном случае исчезнут только через несколько поколений?».
Впрочем, «Россия» проницательно замечала, что гр. Витте не лишается своего влияния и еще вернется. Он не вернулся, но был назначен в Г. Совет, хотя еще недавно Государь писал: «Пора нам отстать от старой привычки набивать Госуд. Совет и Сенат – бывшими министрами или людьми, места которых нужно занимать другими, более подходящими». С гр. Витте поступили по «старой привычке», и это, как мы скоро увидим, оказалось большой ошибкой.
Столыпин
Не будь Думы, честный, преданный Горемыкин был бы превосходным главой правительства. Однако теперь нужен был человек совсем другого сорта. Достаточно либеральный, чтобы сотрудничать с Думой и не вызывать столкновений. Достаточно консервативный, чтобы верить вместе с Государем в будущее монархической России. Достаточно красноречивый, чтобы не тушеваться на фоне ораторов из Государственной Думы. Достаточно трудолюбивый, чтобы выдержать огромный объем работы, которую помимо обычного труда министра навалит на него Дума. Наконец, будущий министр в крайнем случае должен быть готов расстаться с жизнью, поскольку эсеры охотятся за всеми представителями государственной власти.
Словом, нужен был Столыпин.
С П. А. Столыпиным Государь познакомился не позднее 1903 г., когда назначил его саратовским губернатором. Принимая Столыпина, Государь ему сказал: «даю вам эту губернию "поправить"». В следующий раз они встретились через год. Столыпин отметил, что Государь «был крайне ласков и разговорчив», «говорили про губернию, про пробудившийся патриотизм». Государь выразил уверенность, что при Столыпине все в губернии «пойдет хорошо».
Когда началась война с Японией, Государь стал много ездить по стране, чтобы повидать и благословить войска, отправлявшиеся на фронт. Летом 1904 г. один из Его маршрутов задел саратовскую губернию. Согласно правилу того времени губернатор в таком случае должен был сопровождать Государя на территории своей губернии. Для Столыпина это выразилось в следующем: ему пришлось приехать, сделав большой крюк через Пензу, в городок Кузнецк, там встретить Государя, а затем дожидаться в Кузнецке Его обратного проезда. А Государю предстояло проехать далеко, немного за Урал. Для деятельного Столыпина это было настоящее мучение. «Посидишь тут целую неделю, потеря времени для того, чтобы при обратном проезде простоять на пустой платформе в парадной форме 10 минут и никого не видеть, т. к. Государь будет, уже, наверное, отдыхать, это тяжко. А в Саратове накапливаются дела», – жаловался он.
Может быть, эта незначительная история имела важнейшие последствия. Среди лиц, сопровождавших Государя, ехал друг Столыпина, кн. Н. Д. Оболенский. Он-то и пообещал «устроить дело с Императором». Никаких карьерных соображений со стороны Столыпина не было. Речь шла лишь о том, чтобы ему поменьше дожидаться в скучном Кузнецке. «Котя» Оболенский обещал послать телеграмму Столыпину, если Государь разрешит не ждать Его возвращения и ехать в Саратов. Но случилось по-другому: «Император сказал ему, что был бы очень рад подвезти меня и вновь увидеться со мною». «Неожиданно, – пишет Столыпин, – мне было приказано сесть в царский поезд, так как Государю угодно меня принять». Судя по всему, Государь подвез его до Пензы или Ртищева, поскольку губернатор вернулся в Саратов раньше, чем рассчитывал.
Но главная удача была не в экономии времени, а в разговоре наедине.
«Он меня принял одного в своем кабинете, и я никогда не видел его таким разговорчивым, – писал Столыпин супруге. – Он меня обворожил своею ласкою. Расспрашивал про крестьян, про земельный вопрос, про трудность управления. Обращался ко мне, например, так: "Ответьте мне, Столыпин, совершенно откровенно". Поездкою своею он очень доволен и сказал: "Когда видишь народ и эту мощь, то чувствуешь силу России"».
Кроме того, Государь заметил: «Если б интеллигенты знали, с каким энтузиазмом меня принимает народ, они так бы и присели».
Прощаясь, он произнес лестные для собеседника слова: «Вы помните, когда я Вас отправлял в Саратовскую губернию, то сказал Вам, что даю Вам эту губернию "поправить", а теперь говорю – продолжайте действовать так же твердо, разумно и спокойно, как до сего времени».
С другой стороны, и Столыпин присмотрелся к Государю, заметил и записал, как при встрече с войсками, идущими на войну, Царь даже поздно вечером выходит говорить с солдатами, как Он помнит слова волостного старшины в Кузнецке: «Не тужи, Царь-батюшка». С тех пор губернатор долго не видел Государя, но того ночного разговора в поезде, конечно, не забывал.
В страшном 1905 году Столыпин не потерял власти над Высочайше вверенной ему губернией. На забастовки рабочих он отвечал: «Кто хочет, пусть оставляет работу и получает расчет, но силой мешать работать товарищу не имеет права» – и обеспечил охрану для тех, кто не хотел бастовать. Когда беспорядки начались в уездах, он вступил с ними в решительную борьбу. Порой он просто говорил с бунтовавшей толпой, и зачастую его красноречия и веры в собственную правоту оказывалось достаточно для успокоения.
Существуют не лишенные легендарности рассказы о том, как только что бунтовавшая толпа опустилась на колени при первых же словах Столыпина, как под впечатлением его слов мятежники позвали священника и был отслужен молебен. Опасность для жизни самого губернатора была огромная. Но он как будто был лишен чувства страха. Однажды перед дулом револьвера он сказал: «Стреляй!» и распахнул пальто – и рука революционера опустилась. Другому враждебно настроенному человеку, шедшему на него, губернатор велел подержать свою шинель, и тот послушался. «И вся толпа изменяет настроение, видя во главе своей уже не зачинщика, а губернатора, которому зачинщик услужливо держит пальто».
Зимой 1905 г. несколько тысяч крестьян с топорами и пилами стали вырубать лес, принадлежавший председателю губернской земской управы Н. Н. Львову. Через несколько дней приехал Столыпин с отрядом казаков. Его переговоры с крестьянами ни к чему не привели. Толпа камнями сбила с седла станового пристава. Тогда Столыпин вышел один к разъяренной толпе и сказал, по свидетельству Львова, – «Убейте меня». И толпа опустилась на колени! Но стоило губернатору сесть в сани, в него полетели камни.
Когда красноречия не хватало, Столыпин требовал присылки новых войск для усмирения мятежа, а в глубине души сокрушался о пролитии крови. Его письма супруге, написанные в те дни, дают яркую картину происходившего.
«Сплошной мятеж в пяти уездах. Почти ни одной уцелевшей усадьбы. Поезда переполнены бегущими, почти раздетыми помещиками. На такое громадное пространство губернии войск мало и они прибывают медленно. Пугачевщина!».
«Теперь 2 ½ часа ночи и я с 8 утра за письменным столом. Напрягаю все силы моей памяти и разума, чтобы все сделать для удержания мятежа, охватившего всю почти губернию. Все жгут, грабят, помещики посажены, некоторые в арестантские, мятежниками, стреляют, бросают какие-то бомбы. Крестьяне кое-где сами возмущаются и сегодня в одном селе перерезали 40 агитаторов.