Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 10)

Манифест 23.IV.1906, сопровождавший опубликование новых Основных Законов, содержал знаменательные для монархистов слова: «Установив новые пути, по которым будет проявляться Самодержавная власть Всероссийских Монархов в делах законодательства, Мы утвердили Манифестом 20 февраля сего года порядок участия выборных от народа». Наконец, опровергался и четкий конституционный смысл самих Основных Законов, оставивших за Монархом «Верховную самодержавную власть» (ст. 4), которая, следовательно, при необходимости «может стать выше закона». Провозглашенное в ст. 7 «единение» с законодательными учреждениями, в котором Государю надлежало осуществлять законодательную власть, еще не означает равноправия всех трех органов и разделения между ними власти Верховной – источника всех властей. «Г. Совет и Г. Дума – суть создания Государя Императора, они существуют только в силу его велений». «Единение» сводится лишь к тому, что обеим законодательным палатам предписывается обсуждение законодательных предположений, восходящих на утверждение Верховной самодержавной власти (первые статьи Учреждений Г. Совета и Г. Думы). Таким же образом толковалась ст. 86. Даже сохранение слова «неограниченный» в ст. 222 Зак. Осн. использовалось монархистами как аргумент в свою пользу.

Все подобные толкования – это лишь попытка крайних консерваторов не оказаться «большими роялистами, чем король». Монархисты не могли, не потеряв своего имени, повернуть налево следом за Монархом. Поэтому им оставалось лишь отрицать очевидное.

Путаница

Недоговоренность манифеста 17 октября заставила ломать вокруг него копья. Бесконечные споры порождали путаницу. В Ялте духовенство всерьез спорило на благочинническом съезде, нужно ли теперь поминать Государя «Самодержавным», а алуштинский священник даже перестал так поминать, за что попал под запрет.

«Наше государство потеряло свой паспорт», – сокрушался «Свет», а «Речь» уточняла, что оно «живет по двум паспортам, и оба фальшивые».

У нас «есть конституция, посколь Его Императорскому Величеству это угодно», – эта шутка лучше всего характеризует двусмысленное положение Российской Империи после 1905 г.

Заем по ликвидации войны

До созыва Г. Думы правительству приходилось дорабатывать по старым началам. Не откладывать же дело, ожидая его утверждения будущим народным представительством! Одним из таких важнейших вопросов, решенных помимо Г. Думы, стал вопрос о заключении в Париже займа по ликвидации войны. Либералы, недовольные подобным самоуправством исполнительной власти, предприняли шаг, граничащий с государственной изменой. «…нашлись в ту пору русские люди, которые прибыли в Париж, где я в то время находился, и обивали пороги у французских властей, стараясь препятствовать совершению займа», – рассказывал Коковцев. С этой целью частным порядком образовался некий союз, называвший себя франко-русским комитетом. Он добился для нескольких лиц, сравнительно известных, но не являвшихся его членами, приема у министра внутренних дел Клемансо и министра финансов Пуанкаре. Первый сообщил, что заем уже разрешен, а второй – что правительство обусловит расходование занимаемых средств разрешением Думы. К счастью, договор все-таки был заключен.

Кто были эти русские? Впоследствии Коковцев назвал два имени – кн. П.Долгорукий и гр. Нессельроде. К ним примкнул тогда еще неизвестный В. А. Маклаков. «Мысли о том, что перед лицом иностранцев Россия должна была быть едина и внутренние распри забыть, была тогда мне чужда, – писал он тридцать лет спустя. – Но этой мысли было чуждо все освободительное движение, вся традиция либерализма. … В 1906 г. я погрешил не своим личным, а нашим общим грехом». Гениальный адвокат, он и тут нашел оправдание.

Кадеты – властители дум

Учредительный съезд конституционно-демократической партии, выросшей из левого крыла земских съездов, состоялся 12-18.X.1905. Газеты именовали ее «ка-детами», «кадепистами», где-то пытались даже писать «кадэки», но все эти именования не прижились. «Кадеты» и «кадеты». «Россия» передавала юмористический слух, будто бы учащиеся кадетских корпусов подали петицию об изменении их названия ввиду нынешней зазорности имени «кадет». В ноябре 1905 г. руководители партии переименовали ее в «партию народной свободы», надеясь, что русское название будет понятнее избирателям.

Кадеты вобрали в себя почти весь цвет современной им интеллигенции, в особенности профессуру. Они считали себя «каким-то рыцарским орденом "интеллигенции"», а Столыпин назвал их «мозгом страны». Партия ратовала за парламентаризм – «европейский идеал». В 1906 г. она была на пике своей популярности. «Попутный политический ветер надул паруса партии, сделал ее "народной", – писал В. А. Маклаков. – Помню стремительное проникновение в нее таких элементов, которые не только программы ее понять не могли, но не умели произнести ее имени».

Чтобы заручиться поддержкой крестьян, партия выставила лозунг принудительного отчуждения земель помещиков. Этот принцип был чужд кадетам как с идеологической стороны, так и по личным мотивам. «Нельзя же допустить, чтобы Орлов-Давыдов, обладающий десятками тысяч десятин земли, мог серьезно желать принудительного отсуждения ее, или Набоков, владелец крупных заводов на Урале, мог быть социалистом, – говорил один из политических противников. – Это просто фарисейство». Партия не воспринимала свой лозунг всерьез. По словам Муромцева, «при некотором искусстве» подобный проект мог бы быть растянут «лет на тридцать, а то и более». Впоследствии Маклаков немало страниц посвятил нападкам на своих товарищей по партии за то, что они из тактических соображений пошли на поводу у крестьян, грезивших о земле помещиков.

В пересказе Стаховича предвыборные аграрные обещания кадетов выглядели так:

«Эта партия жонглирует программами с ловкостью заправского акробата.

Прежде всего на плохой бумаге была выпущена программа, в которой просто-напросто вся земля обещалась даром; это, очевидно, – программа для самых темных масс.

Вторая программа, на бумаге получше, обещала, что земля будет передана крестьянам и оплачена налогами; это, очевидно, – для более сознательной массы, которая понимает, что даром ничего нормальным порядком получить нельзя.

Наконец, третья программа, уже на хорошей бумаге, обещала передачу земли с уплатой владельцам по справедливому вознаграждению. Это, очевидно, – для крестьян уже совершенно сознательных.

Таким образом, чем хуже бумага, тем щедрее обещания».

Выборы в Г. Думу

Когда речь заходила о выборах, радикальная интеллигенция всегда настаивала на 4-хвостке. «Русская интеллигенция в своей массе, в особенности социалисты, считали четыреххвостку незыблемым догматом. Стоило в каком-нибудь документе или резолюции высказаться за всеобщее избирательное право, хотя бы просто в интересах стиля не упомянув об остальных трех "хвостах", как в прессе и на митингах поднимался гвалт. Вас начинали обвинять в двуличности, в. недопустимом компромиссе с крупной буржуазией, в измене принципам демократии и т. д.». Особенно спорным «хвостом» были прямые выборы. «Господа, как себе хотите, а моя дурья башка постичь не может, как неграмотные мужики будут голосовать за неизвестных и чуждых им партийных кандидатов», – говорил кн. Н. С. Волконский на одном из общеземских съездов.

Государь не согласился на всеобщие выборы: «Бог знает, как у этих господ разыгрывается фантазия». Правительство пошло по иному пути. Первый избирательный закон (6.VIII.1905) разрабатывался для законосовещательной Думы, устанавливал для выборщиков высокий имущественный ценз и разделял их по куриям – землевладельческая, городская и крестьянская. Выборы были многоступенчатыми.

При обсуждении проекта избирательного закона в Петергофском совещании (июль 1905 г.) раздавалось много голосов в пользу усиления крестьянского элемента как наиболее консервативного, своеобразной «стены», о которую «разобьются все волны красноречия передовых элементов» (гр. А. А. Бобринский). Самые наивные лица ратовали даже не просто за крестьян, а еще и за неграмотных крестьян: грамотные-де крестьяне нравственно испорчены «газетными теориями», а неграмотные «обладают более цельным миросозерцанием» и «эпической речью» (Н. М. Павлов, А. А. Нарышкин). Скептики возражали, что в силу своей неразвитости крестьянство подпадет под влияние агитаторов и не сможет составить самостоятельную силу: «Это скорее воск, из которого можно вылепить художественное произведение или сделать ни к чему не годную безделушку, смотря по тому, в чьих руках окажется этот мягкий материал». Тем более неграмотные «будут только пересказывать эпическим слогом то, что им расскажут и подскажут другие» (В. Н. Коковцев). В конце концов Государь предпочел золотую середину: независимо от общих выборов крестьяне каждой губернии должны избирать одного депутата из своей среды – «обязательного мужика». Что до грамотности, то Государь решил исключить это требование.

Манифест 17 октября объявил о предстоящем расширении круга избирателей, и соответствующий избирательный закон последовал 11.XII.1905. В землевладельческий съезд включались крестьяне, владевшие даже ничтожным земельным участком, но на правах частной собственности (большинство крестьян владело землей не единолично, а в составе общины), благодаря чему выборщики от крестьянской курии получили большинство перед дворянами. Курия городских избирателей пополнилась всеми лицами, живущими в уездах, но получающими содержание по государственной, общественной или железнодорожной службе, – врачами, учителями и т. д. Они считались «наиболее беспокойным элементом из состава населения уезда». Была добавлена отдельная рабочая курия.