Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 121)

В целом из царицынской поездки преосвященный, по-видимому, вынес самые лучшие впечатления. Ему, очевидно, пришлись по душе многочисленные проекты, которыми загорелся в ту осень о. Илиодор. Настроение владыки чувствуется по следующим словам, написанным им по возвращении в Саратов: «Бывая в Царицыне и видя все то, что сделано иеромонахом Илиодором из монастыря и для монастыря, — он соорудил целую гору — а также что сделано им для борьбы с политической смутой, сектантством, безбожием, пьянством и т. п., не можешь не подивиться энергии, пастырской трудоспособности и неутомимости этого гонимого и презираемого левым духом времени священнослужителя Православной Церкви…».

Рапорты еп. Гермогена

Царицынские впечатления легли в основу краткого рапорта еп. Гермогена 19.XI. Затем один за другим последовали еще три рапорта — 24, 26 и 30.XI — по поводу всех старых синодальных указов. Эти три документа развивали мысли, изложенные преосв. Гермогеном еще в письме Лукьянову 28.I.1910: о. Илиодор проповедует вполне прилично и какие бы то ни было меры по отношению к нему излишни. Еп. Гермоген подробно раскрыл сущность недоразумения, вызванного искажением проповедей иеромонаха по части как содержания, так и формы — внебогослужебных бесед, а не богослужебной проповеди в узком смысле слова.

Для выяснения подлинного текста произнесенных речей владыка отчасти опирался на сведения, доставленные царицынскими о.о. Ушаковым и Благовидовым. Они не только провели дознание, но и передали архипастырю записи проповедей о. Илиодора, слышанных ими лично (14.II и 13.VI). Еще о 5 речах преосвященный дал отзыв по полицейским сведениям, а оставшиеся две проигнорировал.

В словах о. Илиодора, даже при тенденциозной их передаче жандармами, преосв. Гермоген не находил ничего предосудительного. Вот, например, что он писал по поводу призыва иеромонаха к прихожанам жертвовать монастырю десятую часть своего заработка:

«Здесь я уж совершенно не понимаю, в чем вина иеромонаха Илиодора и что угодно полиции и жандармерии: чтобы мы более нежно заявляли пред народом о нуждах наших храмов, обителей?..».

Касаясь речей о. Илиодора, посвященных защите Григория Распутина, еп. Гермоген признал, что, действительно, его подопечный защищал «старца», пока не верил слухам. Оно и понятно, поскольку газетные разоблачения имели «чисто политические» мотивы: «чем сильнее были газетные нападки на Григория, тем горячее защищал его иеромонах Илиодор». Переданное министерством выражение священника о «печальнике за русский православный народ» владыка объяснил «порывом увлечения», однако отметил, что если о. Илиодор действительно так выразился, то, следовательно, имел достаточные основания.

Еп. Гермоген категорически отрицал факт возбуждения о. Илиодором рабочих против богачей, объясняя эти подозрения кознями царицынской печати, и вообще какие-либо признаки в нем бунтарства: «в его настроении и направлении вовсе не видится даже малейшего озлобления или тем более противления власти, — наоборот он самый твердый и решительный защитник всякой законной власти, — это факт безусловный».

Владыка вполне одобрил резкость выражений о. Илиодора, который называет недостойных людей «подобающими именами», что является «необходимым средством воздействия на ожесточенно-грубые сердца той среды, в которой и с которой он ведет свою духовную брань».

Преосвященный также оспорил указания министерства внутренних дел на неуместность речей о. Илиодора: «Правда, с точки зрения современного нам церковно-проповеднического, так сказать, этикета проповеди иеромонаха Илиодора представляются необычными как по форме, так и по содержанию; но если от современного нам проповедничества, регулируемого, к сожалению, иногда даже для архиереев циркулярами Министров, мы обратимся к проповеди великих проповедников Вселенской и нашей русской Православной Церкви — Св. Иоанна Златоуста, Димитрия Ростовского, то увидим, что необычное в проповедях иеромонаха Илиодора ныне было бы вполне естественно и обычно во времена Златоуста и Димитрия Ростовского. … нельзя не отметить и не поставить в заслугу иеромонаху Илиодору того, что он, пренебрегая своим покоем, репутацией и личной [нрзб], сознательно или бессознательно стремится сделать нашу церковную проповедь тем, чем она была раньше, — живым, могущественным орудием влияния на православный верующий народ. И не нам, иерархам, гасить в молодом проповеднике эту Божию искру, эту святую ревность о Господе».

Как и в январском письме, преосв. Гермоген указал на благотворные результаты его воздействия на о. Илиодора: «о столкновениях его с полицейской и вообще светской властью больше не слышно». Снова и снова владыка корил полицию и жандармов за преследование священника, отстаивающего монархические начала, но неугодного Столыпину: «в нападках полиции, жандармерии и др. на иеромонаха Илиодора исполняется, во-первых, святая формула: „не ведят что творят“, во-вторых, желание низшей „администрации“ в чем-то угодить высшей… Все это глубоко прискорбно — но это сущая правда…».

Всю кампанию министерства внутренних дел против о. Илиодора преосв. Гермоген рассматривал как вмешательство светской власти в чисто церковные вопросы. Объясняя эпизод с десятиной, он отмечал: «Это вторжение полиции и жандармерии внутрь наших пастырских отношений к религиозно-воспитываемым нами пасомым уже прямо отдает или явным беззаконием, или наглым посягательством…».

Квинтэссенцией ноябрьских рапортов можно считать следующие слова еп. Гермогена: «нельзя же заставить меня принуждать проповедника говорить исключительно в духе и желаниях жандармской полиции, тем более что эти и дух, и желания нередко бывают равны сущему озорству и нахальству».

Но красноречие преосв. Гермогена оказалось тщетно. Рапорты запоздали. К тому времени в Петербурге окончательно установился взгляд на о. Илиодора как на бунтовщика, побуждающего невежественную толпу то бить интеллигенцию, то бастовать, то жечь заводы. В январе 1911 г. под давлением Столыпина Синод наказал о. Илиодора переводом из Царицына в Тульскую губернию, где, впрочем, неугомонный монах долго не задержался.

Подводя итоги полуторагодового гомилетического марафона о. Илиодора, трудно что-то прибавить к рапортам еп. Гермогена, особенно в той части, где он объясняет, что церковная проповедь именно такой и должна быть, просто мы от нее отвыкли. Сам о. Илиодор это мнение всецело разделял: «Мы восторгаемся деяниями таких обличителей, как Иоанн Креститель, Иоанн Златоуст, митрополит Филипп, но вот является пастырь и вдобавок миссионер, который старается подражать им, и его обличения почему-то хотят превратить в личные обиды».

Обличения для о. Илиодора были неотъемлемой частью церковной проповеди в широком смысле слова. Он искренне не видел разницы между обличением бедняка и богача. Ему и в голову не приходило умолчать о чьих-то грехах ввиду высокого положения, занимаемого объектом проповеди. Единственным исключением был Григорий Распутин.

Указывая купцам на их грехи, о. Илиодор надеялся, по его словам, разбудить совесть тех лиц, о ком говорил. Однако избранная священником форма обличения приводила к обратному результату. Опозоренные лица не раскаивались, а, наоборот, озлоблялись, видя в действиях о. Илиодора только оскорбление и вызов. Особенно характерен эпизод с Максимовым, невольно сыгравшим роль Ирода, преследующего пророка за то, что он задел совесть его супруги.

Рассуждая в проповеди 9.I.1911 о причинах своей неудачи, о. Илиодор говорил:

«И стал я после вдумываться: отчего это никто так не любит призыва к покаянию, не любит каяться?!

Вот сколько я призывал к покаянию бедных, простых и рабочих людей — идут и каются.

Когда же стал призывать к покаянию наших богатеев и образованных людей — то вместо покаяния стали поступать еще хуже».

Причина, по мнению о. Илиодора, заключалась в том, что грехи, которых у царицынских купцов накопилось слишком много, лишили их способности к покаянию: «у них совесть отсутствует, и они ради капиталов своих, ради денег стали открытыми слугами сатаны, потеряв вместе с совестью и всякую надежду обратиться к Богу истинному и наследовать жизнь вечную».

Конечно, о. Илиодор в проповедническом азарте порой заговаривался и договаривался. Но большой ошибкой со стороны светских властей было вмешиваться в этот вопрос, составляющий прерогативу архиерея. То, что Столыпин для приличия действовал руками Синода, ничего не меняет и даже скорее подчеркивает грубость этого вмешательства. В сущности, отстаивая о. Илиодора, преосв. Гермоген отстаивал независимость церкви.

По поводу смерти Толстого (9.XI)

Ранним утром 7 ноября 1910 г. на станции Астапово умер гр. Л. Н. Толстой. Для о. Илиодора писатель, который «принес вреда своими писаниями более, чем сам сатана», был личным врагом: «Я могу простить обыкновенного злодея и разбойника, но Льва Толстого как духовного разбойника я проклинаю, ненавижу и буду проклинать и ненавидеть. Я его никогда не прощу. Пусть на меня за это прогневается Сам Господь Бог! Все, кто верят учению Толстого, будут слугами сатаны». Иеромонах именовал Толстого «диаволом в образе человека» и не скрывал ненависти к «негодному дрянному старичишке». Еще недавно священник говорил о нем как об идоле или «болване» интеллигенции: «Этот живой болван собирается уже издыхать. И скоро издохнет! И его съедят черви!».