Яна Рой – Двадцать седьмая пустыня (страница 8)

– Когда я отказывался от твоего кофе?

– Ну, выкладывай, – сказала она, ставя на стол две полные кружки.

– Что выкладывать?

– Что у тебя стряслось?

– Я же сказал, все хорошо, просто приехал пораньше.

– Просто так, голубчик, в гости в восьмом часу утра не заявляются.

Я помолчал, и впрямь не имея понятия, зачем приехал в такую рань.

– Я просто устал.

– Ну, то, что ты устал, ни для кого не новость.

– Это так сильно заметно? – спросил я, вспоминая свое отражение в зеркале.

Вместо ответа Малин вздохнула:

– Поль, я не знаю, как у тебя все устроено в голове, но знаю, что там все непросто. Само по себе это неплохо: когда все слишком легко, становится скучно. Но у меня сердце кровью обливается, когда я вижу, что ты не можешь ужиться с самим собой. Я не знаю, чем тебе помочь. Жизнь слишком коротка, а время слишком быстротечно – особенно после сорока – чтобы тратить его на занятия тем, чем тебе заниматься не хочется. Задайся уже наконец нужными вопросами и меняй то, что тебя не устраивает, пусть даже для этого и придется чем-то пожертвовать.

– В том-то и дело, что я не могу определить, что именно меня не устраивает. Я чувствую себя тюбиком зубной пасты, на который давят изо всех сил. И если давление не прекратится, рано или поздно пробка вылетит с такой силой, что паста окажется на потолке.

– А тюбик окажется пустым.

– Да. Вот только я и сейчас не до конца понимаю, что лучше: дать пасте выйти или перестать давить.

– Может, просто аккуратно откручивать пробку и каждый день выдавливать по чуть-чуть, как это делают нормальные люди?

– Я пробовал, но у меня не получается. Я не знаю, что со мной не так. Я люблю свою семью, работу.

– Ты в этом уверен?

– Конечно.

– Значит, ты всю жизнь мечтал переводить списки ингредиентов стирального порошка?

– Между прочим, несмотря на скромную зарплату, в моей работе много преимуществ: я сам строю свой график, сам выбираю заказы, могу работать из любого уголка мира. Естественно, я бы с большим удовольствием переводил художественную литературу или даже сам писал очерки, но реальность такова, что…

– Да плевать на реальность! Те аргументы, что ты сейчас перечисляешь, можно найти на сайте любого агентства, желающего за гроши привлечь на работу молодежь. Я спрашиваю, чего тебе по-настоящему хочется.

– Мне хочется быть кошкой и пройти по девяти несовместимым жизням.

– Почему несовместимым? Неужели так сложно делать то, что тебе на самом деле приносит удовольствие?

– Да потому что одной жизни никогда не хватит на то, чтобы сделать все, о чем я мечтаю! Я не могу быть одновременно продавцом воздушных шариков, укротителем тигров, писателем и отцом семейства.

– Получается, лучше не делать ничего из этого? Великолепное решение!

– Я делаю то, что должен.

– Кому должен?

– Своей семье. Лорен, девочкам.

– Вечно недовольный отец – не самая большая радость на свете. Поверь мне, я это пережила на собственном опыте. И Лорен наверняка хочется видеть тебя в ладу с самим собой.

– Лорен, по-моему, уже вообще ничего не хочется.

– А, вот оно что. Я так и знала, что мы к этому придем. Между вами что-то не так?

– Да нет, ничего особенного. Просто все как-то… серо, обыденно.

– Добро пожаловать в реальную жизнь, сынок. Женясь на ней, ты думал, что ваш совместный путь будет устлан лепестками роз и залит брызгами шампанского? И что вы пройдете по нему рука об руку и умрете в один день?

– Что-то вроде того.

– Ты, конечно, прости меня, родной, но, несмотря на свои четыре десятка, ты тот еще идиот.

Я отправил в рот кусочек круассана, запил крепким кофе и посмотрел в окно, где на небо начинали набегать облака. Погода в Стокгольме менялась еще быстрее, чем мое настроение. Малин продолжала:

– Сынок, любовь не может быть одинаковой в двадцать, в сорок и в шестьдесят. Она растет и изменяется точно так же, как меняется сам человек. Порой она умирает, и воскресить ее невозможно: к сожалению, так тоже случается. Но чаще всего нам кажется, что она исчезла, тогда как, на самом деле, она просто приняла другой облик и мирно спит, свернувшись калачиком, а мы ее не замечаем, потому что не знаем, что теперь она выглядит иначе. Мы упорно ищем прежнее яркое, кричащее чувство. Есть два варианта развития событий: либо мы поймем, что к чему, разглядим и примем любовь такой, какой она стала, либо ей надоест ждать, когда же ее заметят, и тогда она встанет и выпрыгнет в окно.

– Я понимаю, но не думал, что это так быстро произойдет с нами. Так бывает с другими. Но мы, мы же…

– Особенные? Все мы особенные. Быстро? Да вы уже почти двадцать лет вместе! Некоторые сбегают после трех месяцев.

– Это ты о себе?

– И о себе тоже. Знаешь, мы все живем свою жизнь в силу воспитания и внутренних убеждений. Иногда в качестве протеста, чтобы показать родителям, какие мы смелые и как отличаемся от них, а иногда преследуем какую-то цель, будь то любовь, деньги, бог или коммунистическая партия. Но, на самом деле, за свою жизнь мы проходим несколько путей, потому что наши цели и желания меняются с течением лет или потому что мы понимаем, где свернули не туда. Некоторые делают это красиво и аккуратно – так, что окружающим даже не заметно, что они перешли на другую частоту, – но таких мало. В основном, люди считают, что нужно с хрустом сломать все построенное, чтобы наконец почувствовать мнимую свободу. Хотя свободным можно быть даже в тюрьме, ведь все происходит вот здесь, – Малин показала на точку над левой грудью. – Любое действие влечет за собой последствия, а любой выбор, даже незначительный, неизбежно заставляет нас от чего-нибудь отказываться. Если ты купил на рынке курицу, значит, на ужин у тебя будет именно курица, а не говядина. Если ты сел в автобус, значит, быстрее доедешь до назначения, но не получишь удовольствия от пешей прогулки. Ежеминутно мы что-то выигрываем, что-то теряем. Я выбрала жизнь, полную приключений. Она была замечательной, но теперь на старости лет у меня нет ни мужа, ни детей, ни внуков. Это был мой выбор, и сейчас наступили его последствия.

– Ты жалеешь?

– Жалею, не жалею – какая теперь разница. В какой-то момент я могла бы остепениться и выйти замуж. Закончить один путь и начать другой. Но я этого не сделала. Значит, мне так было нужно. Главное – быть честным с собой.

Я молча смотрел на дно пустой кружки, по которому растекались одинокие капли холодного кофе. Подняв глаза, я увидел, как Малин, будто невзначай, утирает краем рукава покрасневшие глаза.

– Чего уставился? Думаешь, я только шутки шутить умею? Да, представь себе, даже у такой матерой бабушки, как я, в груди спрятано сердце. Ну да, хватит сантиментов, лучше расскажи, как прошла ваша вечеринка, – добавила она, желая перевести разговор.

– Вечеринка? – растерялся я. – Да как обычно: скукота, выпивка, пустая болтовня… Лорен понравилось, она нашла уйму новых контактов и, похоже, скоро уедет от нас в жаркую Пампу сеять бобы науки.

Мне вдруг захотелось поделиться с Малин моим вчерашним загадочным знакомством:

– Знаешь, вчера, когда я вышел покурить на террасу…

– Папа! – радостный крик Софи, несущейся ко мне, прервал еще не начатое откровение.

Дочь прыгнула мне на колени и крепко обняла за шею. За ней из комнаты выбежала Лу и прижалась ко мне сбоку. Я поцеловал их и потрепал за щеки. В доме мгновенно стало теплее.

– Как вам спалось?

– Хорошо! Малин разрешила нам допоздна строить домики, – наперебой защебетали они, – а еще она купила нам подарки, смотри!

Лу убежала в комнату и вернулась со стопкой пестрых книг и парой мягких игрушек. Я взглянул на Малин, но та отвернулась и сделала вид, что ни при чем.

– Ты их слишком часто балуешь. У них скоро не останется места в комнате, а ты совсем разоришься, – полушутя, сказал я.

– Дети для того и созданы, чтобы их баловать. Они слишком быстро вырастают. Для строгого воспитания у них есть родители. А я пусть буду заместителем Санты во внеурочное время года.

– Санта Клаус, Санта! – воскликнула Софи. – Скоро Рождество! Я хочу, чтобы наступило Рождество.

– Да ты вообще ничего не соображаешь! – оборвала ее сестра. – Рождество нескоро, а Санты не существует.

– Существует! Отдай мне книжки! – возмущенно закричала Софи, пытаясь отобрать их.

Лу толкнула ее, обе повалились на пол, затеяли драку и расплакались. Я резко встал со стула и направился к ним, но Малин удержала меня за рукав.

– Не вмешивайся, не надо. Они сами разберутся. Дети гораздо самостоятельнее, чем ты думаешь. Будешь влезать – из них вырастут изнеженные нюни с кучей комплексов. Люди должны уметь защищаться с пеленок, иначе мир проглотит их. Сейчас они ревут что есть сил, но когда-нибудь скажут тебе спасибо.

Я вспомнил, как мама всегда защищала меня от брата и разнимала нас при малейшей драке. Наверное, поэтому я вырос таким неприспособленным к жизни. Мир проглотил меня, а я послушно барахтаюсь в его желудке, как гнилой орешек.

Через несколько минут девочки действительно разрешили свой конфликт и сели играть порознь каждая в своем углу.

– Ты что-то хотел рассказать мне? – спросила Малин.

– Да нет, на самом деле, ничего интересного.