Яна Рой – Двадцать седьмая пустыня (страница 10)

Мама очень любила читать. Она читала жадно и много: романы, пьесы, фантастику, биографии. «Это мой способ путешествовать, не поднимая попы», – говорила она. Словно ребенок, открывающий долгожданный рождественский подарок, она с блеском в глазах распечатывала тяжелые коробки с новыми поступлениями и откладывала в сторону те книги, которые хотела прочесть сама, прежде, чем выставить на продажу. Однако коробки с надписью «Иностранная литература» она всегда оставляла отцу и не притрагивалась к ним. Однажды, незадолго до ее смерти я спросил, почему она делает для них исключение, на что она ответила:

– Читать литературу в переводе – все равно, что есть обед, кем-то до тебя пережеванный и выплюнутый. Перевод никогда не передаст всех нюансов, поэтому лучше не читать совсем, чем довольствоваться объедками.

– Это глупо, – перебил ее отец, услышавший наш разговор. – Невозможно владеть всеми языками на свете, нелепо ограничивать себя происхождением автора.

– Может, и глупо, но я говорю, что думаю.

– Я знаю. Ты всегда говоришь, что думаешь, – ответил он и, неся перед собой две огромные коробки, исчез в подсобке.

Я не знал, хотел ли он ее уколоть или сделать комплимент. В глубине души я был согласен с отцом, но не признался бы себе в этом. Я не понимал маму, но не смел думать, что какие-либо ее слова могут быть глупыми, и мне стало неловко. Мне казалось, ее задели слова отца, и в попытке заполнить повисшую тишину я, сам не зная зачем, сказал:

– Мам, а если я выучу, например, английский и переведу для тебя Шекспира и Агату Кристи, ты будешь их читать?

– Конечно, буду.

– Но это же тоже будет пережеванная пища.

– Но она же будет пережевана тобой, а это меняет все. В слова Шекспира будет добавлена чуточка души моего сына. Это же мечта! – улыбнулась она мне. Ее глаза светились лаской и искренностью. Я знал, что она говорила правду. Мама всегда говорила только правду.

Так несколько лет спустя я стал переводчиком.

10

Со дня вечеринки у Несбиттов прошло более четырех месяцев. Я хоть и вспоминал о Вере, но все реже и реже. Ее черты постепенно стирались из моей памяти, как смывается волной рисунок на песке, и у меня уже не получалось отчетливо представить ее лицо. Ясно я помнил только ее светло-карие глаза и ботинки на плоской подошве им в тон.

Жизнь покорно текла по привычному руслу. В июле мы съездили в отпуск в Англию к родителям Лорен и даже успели вырваться вдвоем на берег Северного моря, оставив детей на выходные с бабушкой и дедушкой. Моменты наедине в последнее время выпадали на нашу долю настолько редко, что мы отвыкли от общества друг друга. Подобно недоступной роскошной вещице, о которой мечтаешь, но когда она у тебя появляется – не знаешь, что с ней делать, мы неловко вертели в руках хрупкие мгновения тишины, заполняя повисшие паузы разговорами о дочерях, от которых так хотели отдохнуть.

По возвращении домой я продолжал работать, жонглируя переводами рекламных кампаний прохладительных напитков, революционного моторного масла и гигиенических прокладок. Благодаря приятной поездке, размеренному расписанию и теплым солнечным дням я приблизился к состоянию, которое можно было назвать душевным равновесием. Я даже боялся себе в этом признаться, чтобы не спугнуть столь непрочное и непривычное для меня чувство.

Стоял теплый августовский полдень, когда я возвращался домой по оживленной улице Норландсгатан после скучнейшей конференции о методиках изучения иностранных языков для детей. «Дети» и «методика» казались мне в принципе несовместимыми понятиями. Детство дано для того, чтобы играть и радоваться жизни. Поэтому на белом холсте маленького разума нет места таким сложным терминам, как методика. Он должен быть заполнен играми в прятки, пусканием камешков по воде, бегом босиком по пыльным летним тропам, ароматом горячего пирога или свежескошенной травы, чтением сказок с фонариком под одеялом, глотками ледяной воды после изнуряющих прыжков на скакалке, укусами комаров и пением цикад. Из этих маленьких открытий и складывается то, что позже мы будем называть опытом и мудростью. Дети сами знают, что нужно спрятать в памяти, а что – выбросить прочь. Они сами разрабатывают себе четкую методику, неподвластную взрослым, забывшим, что когда-то сами были детьми.

Лорен участвовала в конференции, и я старался не пропускать ни одного ее выступления, пусть она едва ли смотрела в мою сторону. «Чтобы не отвлекаться», – объясняла она. Я как сейчас помню ее первое выступление в районной библиотеке. Еще студенткой она принимала участие в проекте по ликвидации безграмотности среди молодежи низкого социального уровня и вкладывала в него всю душу. На собрание явилось человек двадцать – по большей части любопытные подростки, пришедшие поглазеть на молодую англичанку. Я слышал, как они шепотом говорили всякие низости, но предпочел притвориться глухим. «Ну как?» – спросила меня после выступления раскрасневшаяся Лорен с блеском в глазах. «Отлично! Им было очень интересно. Я уверен, что твой проект им поможет». Она крепко обняла меня. С тех пор прошло много лет, и теперь выступления стали для нее лишь формальностью. Она уверенно изъяснялась, умела в считанные секунды расположить к себе аудиторию и завоевать внимание. Тем не менее я продолжал сопровождать ее, веря, что ей это необходимо.

Потратив два часа своей жизни на выслушивание лишенных смысла постулатов и труднопроизносимых научных терминов, я вышел на улицу и вдохнул горячий воздух полной грудью. Яркое северное солнце непривычно, но приятно обжигало кожу и резало глаза. Я опустил со лба на нос солнечные очки в черепаховой оправе, и мир вокруг приобрел желтовато-медовый оттенок. Я предложил Лорен пообедать вместе, но она должна была остаться и обсудить какие-то дела с коллегами, так что я отправился домой, решив прогуляться пешком.

Зал конференций находился на южном берегу, и мне предстояло пройти несколько километров в северном направлении под палящим солнцем, но меня эта перспектива не пугала. Минуя кишащий туристами Гамла Стан, я прошел по мосту Стремброн, оставил по левую сторону Королевский сад и вышел на Норландсгатан. Были и более короткие пути, чтобы дойти до нашего квартала, но я почему-то очень любил эту улицу и при возможности старался пройтись по ней. Я медленно шагал, слушая в наушниках Роба Костлоу и погрузившись в свои мысли, когда вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Замедлив шаг, я оглянулся по сторонам, но не увидел знакомых лиц. Я двинулся вперед, уткнувшись в пожелтевшие носки своих кед, но не мог отделаться от чувства, будто за мной кто-то наблюдает. Внезапно мое сердце на мгновение перестало биться, а к горлу подступил ком: из толпы народа, сидящего на террасе кафе Старбакс, на меня сквозь затемненные очки смотрели два янтарных глаза. Я не видел их, но знал, что это были они, я чувствовал этот взгляд кожей. Несмотря на несколько метров, разделявших нас, у меня не оставалось ни малейшего сомнения в том, что это была Вера.

Я не знаю, сколько времени я простоял на противоположной стороне улицы, глядя на нее и не решаясь сделать ни шага. Возможно, прошло всего несколько секунд, но они показались мне вечностью. В голове роился миллион вопросов. Вспомнит ли она меня? Не буду ли я выглядеть глупо? Стоит ли мне вообще к ней подходить? И в конце концов, почему я волнуюсь, как подросток? Я собрался с духом и перешел через дорогу, потирая друг о друга мокрые от пота ладони.

– Привет, Поль! Как поживаешь? – с неподдельной радостью обратилась ко мне Вера.

Она помнила меня. Она даже помнила мое имя! У меня пересохло в горле и я с трудом выговорил:

– Здравствуй, Вера.

Заметив мое замешательство, она непринужденно спросила:

– Ты торопишься? Если есть пять минут, присаживайся, расскажи, что у тебя новенького.

– Я?… В общем-то, нет, не тороплюсь. Но, может быть, ты кого-то ждешь? Мне неудобно…

– Если бы я кого-то ждала, я бы не предлагала тебе присесть.

Я снова почувствовал себя крайне неловко и, прежде чем сказать очередную глупость, молча отодвинул стул, сел напротив нее, и мы оба оказались в тени огромного парусинового зонта. Вера задорно облизывала таявшее в ее руке мороженое, не отводя от меня глаз, скрытых круглыми черными очками. В их отражении я увидел растерянного небритого мужчину и невольно отвел взгляд.

– Как проходит твое лето? Чем занимаешься? – спросила она, нарушив повисшую в горячем воздухе тишину.

– Да ничего особенного, неплохо. Был в отпуске, теперь снова работаю. Все как обычно. А ты?

– Тоже хорошо. Вот, как видишь, отдыхаю, ем мороженое.

– Необычный, надо сказать, выбор места для дегустации мороженого. В Стокгольме много мест, где оно куда вкуснее и оригинальнее.

– Ты прав. Но иногда хочется чего-то проверенного, стандартного. – Видимо, заметив тень на моем лице, она добавила: – Ты разочарован?

– Нет, что ты. Не я же его ем.

На самом деле я был разочарован. Я подсознательно выстроил вокруг Веры таинственную атмосферу, приписывая ей качества, которыми она, возможно, не обладала. В конце концов, я ее вовсе не знал и основывал свои догадки на одном-единственном разговоре. И, хотя меня не должно было это волновать, почему-то стало грустно от мысли, что она может оказаться заурядной девушкой, поедающей мороженое в самой популярной в мире сети кофеен. Наверное, она все-таки ездит на серой машине.