Яна Летт – Новая фантастика 2021. Антология № 5 (страница 66)

Наконец, он уже начал различать слова. Всё как всегда: призывы о помощи, истошные крики – вот дурак. Муса сбавил шаг. Надёжно укрывшись, он начал наблюдать. Человек этот был странный (впрочем, все люди казались Мусе очень странными), весь обтянутый железом, на голове ведро. Нога вывернута под неестественным углом. Видимо, сорвался с обрыва, заблудившись в тумане. Без лишних движений, стараясь не вызвать новые крики, Муса вышел из своего убежища.

– Gehzunicht! DubistscheißeEsel! – В ведре грубый голос звучал глухо.

Мусе потребовалось несколько мгновений, чтобы из потаённых закромов памяти выудить слова этого причудливого наречия.

– Я… уметь помочь ты… – запинаясь произнёс он.

– Не нужна мне твоя помощь, грязный оборванец, проваливай! – Человек выхватил из-за пояса блестящий прямой кинжал.

– Ты… ты звать, я прийти. – После каждого слова Муса отплёвывался, словно на языке было что-то неприятное. – Я жить здесь. Я твой помогать.

– Я сказал: проваливай, червяк! Смерд! – Человек всё повышал голос. – Ко мне на помощь уже спешат мои люди, слышишь, ты?!

И тут Муса почувствовал неприятный, но до боли знакомый кровавый привкус во рту. Докричался, дурак! Бежать, надо скорее бежать! Но разве можно вот так просто оставить здесь человека?

Муса пытался знаками показать, что надо вести себя тихо, затаиться. Всё бесполезно. Этот железный болван только больше распалялся, кричал всё громче.

Всё без толку. Пускай умирает в одиночестве. Муса хотел убежать, вжаться в землю, затаиться и скулить, как последний трус, каким он сейчас и был. Очень хотел. Но почему-то так не поступил. Резво обойдя железного здоровяка сзади, он схватил того за шкирку и что было сил потащил с открытого пространства. Тот дрыгал ногами, махал своим дурацким кинжалом во все стороны, но из-за всех этих железок никак не мог дотянуться до Мусы. Только раз заехал металлическим локтем по зубам. Больно.

Краем уха Муса услышал цокот сотен копыт.

«Да будь оно всё проклято! Не хочу умирать ради какого-то неблагодарного болвана!»

Игнорируя эти мысли, Муса продолжал тащить человека к камням-Близнецам. Есть там такая маленькая выемка, можно в неё ужаться вдвоём, укрыться. Ужасно болела спина: не тот у него возраст, чтобы тягать на себе здоровяков, да ещё обвешанных таким количеством металлолома! Муса весь обливался холодным потом, сквозь зубы со свистом вырывался горячий воздух. Слегка кололо в груди. Он знал, что скоро оцепенеет от страха, и тогда пиши пропало.

– Помогать… – Проклятье, как же это на его языке? – Помогать я, чтобы я помогать ты!

Вместо ожидаемого львиного рыка из-под ведра вырвалось сдавленное:

– Что?

– Жить хотеть? Помогать нести!

Наконец до господина с ведром на голове дошло, что его вот уже несколько минут бесполезной тушей волочат по земле. Красивый кинжал в какой-то момент выпал из задрожавшей ладони, а ужасный нарастающий гомон из непонятных царапающих землю звуков, кажется, вот-вот их настигнет.

Здоровой ногой человек начал толкать себя вперёд, чем немного помог делу. Онемевшими пальцами Муса цеплялся за матерчатую рубашку незнакомца и упирался ноющими ступнями в землю. Так, общими усилиями они кое-как добрались до маленькой ложбинки в каменном боку одного из Близнецов и без всякой лишней гордости припали к ней, как дети к материнской груди. Наступила тишина, которую нарушало только их сбивчивое дыхание. Или не только.

Цок. Цок-цок-цок. Цок. Совсем рядом. Никогда Муса не слышал этот звук так близко. Всё его тело била дрожь, холодные капельки пота стекали по седым вискам. Перед глазами всё плыло, как если бы он смотрел в отражение на водной глади. Вот сейчас. Да, точно. Сейчас он непременно умрёт. Цок-цок-цок. Ещё ближе. Цок. Это было как будто у самого его уха. Затем тишину прорезал отвратительный скрежет. И всё, наконец, стихло.

Когда Муса всё-таки отважился открыть глаза, всё уже прошло. Ни страха, ни дрожи. Он не знал, сколько они просидели в этом маленьком укрытии.

– Что… что это было?

Новый знакомец Мусы сорвал с себя ведро. Покрасневшие от шока глаза, окаймлённые сверху густыми рыжими бровями, а снизу впалыми косыми морщинами, были сплошь покрыты вздувшимися капиллярами. Муса не сомневался, что его глаза сейчас выглядят также. Повезло ещё, что ни одна из розовых жилок не лопнула от напряжения.

– Думаю, – он вспомнил вдруг, как на этом наречии надо говорить о себе самом, – лучше не знать.

Старик посмотрел на свои штаны. Сухо. Что же, и на том спасибо.

На то, чтобы забраться вверх по ущелью до относительно сухого и тёплого убежища Мусы, потребовался не один час. Несмотря на многочисленные уговоры, Хельмут, а именно так звали этого рыжеволосого господина, наотрез отказался снимать свои тяжёлые железки. Они, мол, фамильная ценность, и он, мол, скорее себя сбросит с этого обрыва, чем их. Муса не спорил. А то ведь, кто знает? Вдруг перед тем, как сбросить себя, он решит сбросить незадачливого старика?

Замурован в эти свои «доспекхи» господин «лыцарь» был знатно. Муса потерял счёт количеству разнообразных узелков, которые тому пришлось расплетать. Пыхтя и охая от боли, Хельмут по частям снимал свой причудливый костюм. Муса тем временем занялся разведением огня, готовкой. Съестного у него было немного: три полоски вяленого мяса, три горсточки дикого риса, да всякие разные травки.

Муса осмотрел ногу гостя. Всё было не так скверно, как казалось на первый взгляд. Хотя без трости господин лыцарь сможет ходить ещё не скоро. Они поели. Полоски лыцарь съел мигом, а вот от риса сначала воротил нос. Впрочем, в итоге съел всё до последнего зёрнышка. На душе у Мусы было тоскливо. И так каждый раз после встречи с «Этим». Как будто частичка души умирает, иначе и не скажешь. Для Хельмута, однако, встреча прошла гораздо тяжелее: он сидел почти без движения, лишь изредка подрагивали кончики пальцев.

Они долго наблюдали за тем, как дотлевают последние угольки.

– Скоро стемнеет? – Хельмут ошарашенно глядел в туманную пустоту, которая начиналась сразу за выходом из пещеры.

– Не знаю, – ответил Муса с лёгкой хрипотцой. – Ни разу не видел, чтобы день менялся с ночью. – Память к языку медленно возвращалась.

Они немного помолчали.

– Как же… как же ты понимаешь, какой сейчас час?

Глупый вопрос. Особенно учитывая нынешние обстоятельства. Муса понял, что лыцарь так и не отошёл от шока.

– Никак, – ответил он и, свернувшись калачиком, повернулся к Хельмуту спиной.

Вскоре он услышал, как лыцарь что-то смиренно бурчит себе под нос. Молится. Да, они все здесь молятся по первой. Тут Муса провалился в тёмное небытие. Во снах ему виделись давно забытые лица, имена и истории. Сон его не был спокойным.

Следующие несколько дней прошли угрюмо и молчаливо. Муса выходил из пещеры, как только просыпался, возвращался лишь на ночлег. Разговаривали они мало: у утомлённого повседневными обязанностями старика не было на это ни сил, ни особого желания. Хельмут и сам почти ничего не говорил. Взгляд его подолгу задерживался на исписанной чёрточками стене, на Мусе, на огне. Муса догадывался, что Хельмут был человеком бесстрашным, не то что он сам, а потому и последствия от встречи с «Этим» для него были куда серьёзнее. Муса видел людей, для которых подобное потрясение становилось фатальным. Они так и не оправились, и ничего нельзя было для них сделать. Разве только…

– На четвёртый день штурма Монтанера наши орудия пробили брешь в их стене. – Голос у Хельмута был бесцветный, взгляд всё так же направлен в стену или, скорее, в никуда. – Эти чёртовы бомбарды даже самую надёжную кладку превращают в порошок в считаные дни. Кинули клич. Искали смельчаков, которые первыми войдут в брешь. Я, дурная голова, возьми да согласись. – Муса не все слова понимал, хотя суть вроде как уловил. – Ну, молодой был, думал, подвиг совершу, в общем… как это… – Тут господин лыцарь запнулся. – Мы, как только зашли, – сразу взрыв. – Сбросили на нас бочку со стены. Повсюду крики, дым. Половина ребят из тех, что увязались за мной, в мгновение превратилась в труху. Я замучился потом выскребать их останки из волос, из-под ногтей, представляешь, даже в уши забилось! – Хельмут улыбнулся, как будто вспомнил о чём-то приятном. Затем осознал, что улыбается смерти товарищей, сконфузился, закашлялся. – Я уцелел только потому, что вошёл в крепость одним из первых. Погибли те, кто замешкался в проходе. Знаешь, я ведь и сам поначалу струхнул, подумал, что безопаснее пропустить вперёд человека, ну, двух. Но что-то меня толкнуло вперёд. Сам не знаю что, правда. Может, глупость? – Муса удивлённо глядел на рыжеволосого воина. В свете догорающего костра черты лица его делались удивительно благородными. Во взгляде теплилась какая-то невысказанная мудрость. – Больше всех рискуют на самом деле не те, кто смотрит опасности в лицо, а те, кто отводит взгляд, понимаешь меня? Раз уж взялся за дело, – не робей. Больше всего я уважаю в людях именно способность побороть свой страх, а уж гордая порода или серый булыжник – это дело второе.

– Как-как?

– Это такая моя придумка. В детстве ещё сочинил. Означает, что человека нельзя судить по внешности, что-то такое.

– Да, я понял.

Муса внимательно посмотрел сэру лыцарю прямо в глаза. Голубые. Большего в темноте сказать нельзя. Старик всё смотрел. Внезапно лицо его просияло. Он подошёл к исписанной именами стене. Наверное, здесь есть буквы, иероглифы, пиктограммы и идеограммы любой письменности, что когда-либо была и будет. В поисках нужного имени Муса начал водить пальцем вдоль крохотных символов. Про себя он еле слышно бормотал: