Яна Лехчина – Игла из серебра (страница 73)

– Вот и славно. – Он хлопнул Хранко по спине. – Вот всё и выясним. Я – как мне жить без Чернолесья. Ты – как справляться с Диким двором и в чём из этого я смогу тебе помочь, когда приеду.

Хранко крепко сжал его руку.

– Ты бываешь очень несносным, – сказал он, – но я никогда не пожалею, что вытащил тебя из того дерева.

Юрген усмехнулся.

Потом он попрощался с остальными. Обнял Бойю, потрепал по спине Якоба. Солнце бликовало на речной глади, и ветер гнал мерцающую рябь.

– Не вздумай забывать нас. – Бойя ущипнула его за щёку. – И не слишком увлекайся своими приключениями!

Юрген отшутился и прикрылся ладонью от солнца. Чарна тоже щурилась – сидела на борту и покачивала ногами. Юрген шагнул к ней и обхватил её так, что она зашипела.

– Эй!..

– Спасибо тебе за всё. – Юрген втянул горький травяной запах от её волос. Осторожно поставил Чарну на место. – Я бы не пережил всё это без тебя.

Чарна отмахнулась – да ладно, пустяки…

– Ты – лучшая спутница в путешествиях, – сказал Юрген. – И я очень хочу, чтобы ты наконец-то отдохнула.

Чарна улыбнулась. Сжала его пальцы и легонько потрясла их в руке.

– Да, – ответила негромко. – Заслужила подумать и о себе.

– Это точно. – Юрген огляделся и помрачнел: наткнулся на стоегостских моряков, приставленных управлять ладьёй. – Слушай, Хранко… Дай мне знать, когда доберётесь.

Тот отозвался: «Конечно».

– И ты не забывай посылать воронов, – напутствовала Бойя. – Но даже если забудешь, Хранко всё равно будет за тобой следить.

Хранко прицокнул языком, скорчил гримасу:

– Да ну тебя…

Юрген опустил глаза. Наклонился и невесомо коснулся савана там, где должен был быть лоб Йовара.

В груди засвербело.

– Ну ладно. – Юрген мотнул головой. – Не хочу растягивать прощание. Знайте, что я всех вас люблю.

И он, будто боясь, что палуба под ним загорится, пересёк её и ловко сбежал по настилу на пристань. Развернулся, помахал напоследок и даже обрадовался, когда солнце его ослепило, – так он не видел лиц, лишь золочёные очертания.

Юрген не стал ждать, когда ладья отчалит. Стиснув челюсти, углубился в рыночные ряды, нырнул в буйство запахов – рыба, жареные орехи, пыльные ткани, специи и нечистоты. Он шёл, не разбирая дороги, и слушал, как вокруг перекрикивались люди и как под ним поскрипывали доски. С каждым шагом нежность покидала его, оставляя только то, что было с ним эти полмесяца – тоску и злость.

Он врезался в толпу, как клин. Нарочно прошёл так, чтобы его потолкали, – но, когда сам случайно задел какую-то девушку, резко обернулся.

– Простите…

Красный платок соскользнул с её волос, и Юрген увидел, что у девушки была длинная золотая коса. Она ничего ему не ответила, и кто-то – мамка, нянька или, может, жених – увлекли её в сторону.

Юрген замер.

– Чё рас-скорячился! – Его ткнули локтем в грудь, но Юрген даже не почувствовал боли.

Отошёл в сторону. Уставился на реку.

Конечно, они плохо расстались с Уршулой. Юргену следовало объясниться с ней, а не избегать её или, если уж они встречались, не цедить слова сквозь зубы. Но он ничего не мог с собой сделать – как только он её видел, то вспоминал беспамятство в Птичьем тереме, запах крови в соборе и удивлённое: «Я заставил молчать Ольжану, не тебя».

Зачем лгать человеку, который и так безмерно себя запятнал? И если не Лале вынудил Юргена назвать чужое имя, то кто? Кому не было равных во всём, что касалось ворожбы над разумом?

А если госпожа Кажимера заколдовала Юргена, Уршула должна была об этом знать.

Юрген прикрыл глаза. Нет. Ему нельзя говорить с Уршулой, потому что тогда он не сдержится и расскажет обо всём, что подозревал. И – что с ним сделают потом? Он слишком хорошо помнил, каково это – оказаться во власти Кажимеры. А Уршула… Что ж, пусть со стороны кажется, будто они просто друг другу наскучили.

Так, Юрген пошёл дальше. Ноги пронесли его сквозь речной порт, мимо лавок, кладовых и корабельных мастерских. Чтобы вытеснить все мысли, Юрген старался думать о чём попало, – и получалось плохо. Он смотрел на встречных людей, проходил их жилища, пекарни, амбары, постоялые дворы, и Стоегост становился ему всё более ненавистен. Нет, это был славный город, – шумный, ухоженный, узорно-бревенчатый, – но во всём здесь чувствовалась рука Кажимеры.

Не надо было соглашаться, когда Кажимера решила перевезти их из Тержвице в Стоегост. Надо было уезжать сразу – но тогда Юрген ещё не понимал, что к чему, и был ослеплён болью.

Разумеется, Кажимера оказалась гостеприимной хозяйкой. Она выделила терема и пану Авро с учениками, и Дикому двору, и потом не нарушала их покой – с Юргеном она говорила всего раз, и кажется, тогда ей многое стало понятно. Юрген не хотел выказывать лишних чувств, однако едва ли преуспел. Кажимера держалась с ним учтиво и ласково, даже понимающе, но Юрген всё равно злился.

Ему казалось: пока он в Стоегосте, его жизнь ему не принадлежит. Он боялся, что Кажимера воспрепятствует его отъезду, – мало ли, утекает из-под её надзора! Однако она уже откуда-то узнала о его затее и сказала только: «Ты можешь воспользоваться стоегостским гостеприимством, а можешь уехать. – Серьёзно на него посмотрела. – Я не ограничиваю чужую свободу без причины. Более того, я бы отпустила с тобой любую из своих учениц, если бы она попросила».

Почему-то в этом Юрген не сомневался. Кажимера выглядела как правительница, которая тщательно отбирала себе приближённых, а не удерживала их силой. И Юрген понимал, о ком она, но ответил: «Думаю, Ольжане стоит отдохнуть от путешествий». Кажимера тогда тонко улыбнулась, принимая правила игры, и согласилась – конечно, мол.

Разумеется, Уршула ничего бы у неё не попросила. Это безумие – отрекаться от всей прежней жизни ради человека, который просто оказался рядом в сложное время и которому она не очень-то и нужна. А Юрген признавал: это правда. Он и сам не хотел, чтобы она уезжала с ним. Не после всего, что случилось.

Так всё и закончилось.

…Юрген настолько был занят своими мыслями, что не заметил, как обогнул город вдоль крепостных стен и вывернул к сердцу Стоегоста – собору с глазурованными куполами. День уже клонился к вечеру, и за собором медленно зажигался закат.

Сколько часов прошло?

Теперь Юргена передёргивало от соборов. А когда ещё зазвенели колокола, созывающие народ на вечерние бдения, то и вовсе скрутило. Глазурованный собор ничем не напоминал зловещее Тержвице, и музыкальный перезвон мало походил на оглушительное бухание над озером, однако Юрген развернулся и чуть ли не бегом ринулся прочь.

Однако к теремам, где жили ученицы Кажимеры, приблизился осторожно.

Сам себя укорил: что, ему настолько не хочется встретить Уршулу? Это даже трусливо. Но Ольжана говорила, что Уршула с Ляйдой жили совсем у господарского двора, близко к Кажимере, и почти не бывали там, где обитали младшие ученицы. Действительно: когда Юрген добрался до этих теремов, он увидел только стайку девчонок-подростков – те щебетали в саду.

Юрген мысленно выругался. Ольжана так много пережила за последнее время и так многому научилась – неужели нельзя было переселить её с этого двора? Туда, где жили ученицы повзрослее. Тем более, именно в этот терем впервые ворвалось чудовище… Зачем подпитывать дурные воспоминания?

Это он и выпалил Ольжане сразу после приветствия.

Он застал Ольжану в комнате, которую та занимала до всех злоключений. Вокруг – ни следа давнишнего нападения чудовища, всё чин по чину. Дверь цела. Окно тоже.

Ольжана сидела на кровати и вышивала.

– Думаю, – ответила она, – госпожа Кажимера сейчас занята другими делами. – Подняла глаза. Кивком предложила сесть. – И не вспоминает, где я живу. Я поговорю с ней позже. Надеюсь, она найдёт для меня место.

Прозвучало так бесчувственно, что Юрген опешил.

Он видел Ольжану и после Тержвице, но у них нигде не получилось поговорить свободно. Сначала пан Авро зашивал Ольжане лицо и вправлял руку, потом их всех перебросили в Стоегост, и всё: теперь ощущалось, что стены передают Кажимере каждый шепоток.

Юрген осмотрел комнату. Та казалась странно пустой, точно Ольжана снова собиралась сняться с места на следующее утро. Она разложила только то, что смогла бы закинуть в сак с вещами. Ничего лишнего, и от этого даже стало жутко. Юрген вспомнил, какой была комната Ольжаны в чернолесском тереме, – бесконечное число безделушек, записок, цветов, писчих перьев…

Зато её лицо теперь выглядело лучше, чем у него самого: пан Авро поворожил особенно старательно. Ольжана вообще была единственной, кто виделся с паном Авро, не считая его воспитанников. Тогда Кажимера уже сняла с неё все клятвы, и, может, пан Авро захотел не только помочь Ольжане, но и расспросить её. Юрген не знал, как именно прошёл разговор, – Ольжана только качала головой, нельзя, мол, – но поколдовал пан Авро от души.

Чародейская кожа уже отторгалась и обнажила ровный шрам. Он пролетал наискось через веко, от внешнего угла брови к носу, и уже смотрелся так, будто ему было много времени. Гладкий росчерк толщиной в палец, светлый на золотистой от загара коже. Почти незаметно – особенно учитывая, что Юрген видел рану до лечения.

– Ну, – повторила Ольжана. – Садись.

Юрген цокнул языком.

– Ты сказала, что… – Он не закончил предложение. «Ты сказала, что знаешь место, где мы можем поговорить открыто».