Яна Лари – Попалась! или Замуж за хулигана (страница 38)
— А что, собственно, мешает тебе это сделать само… Му-у-у!.. — кричу, когда мир резко подпрыгивает и я задыхаюсь от хлынувшей на голову воды.
Черт, чтоб его разорвало, придурка. Вырываюсь, перебирая ступнями по скользкому поддону. Кажется, что чем больше я пытаюсь выпутаться, тем сильнее сжимаются на мне пальцы Амиля и придавливают к стене его мышцы.
— Испугалась? — Он отфыркивается, легко приподнимая меня.
Жадно ловлю ртом воздух, молча созерцая его нахальное лицо, чувствуя лопатками прохладный кафель, и еще, ощущаю низом живота….
— Отпусти меня, — умоляю хрипло.
— Поцелуешь — отпущу.
Его кожа горячая и скользкая, уплотнившийся воздух терпко пахнет гелем для душа, приоткрытые губы так близко…
— Хорошо, — смирившись со своим положением, шепчу обнаглевшему в край Ахметову, прижимающего меня к себе, словно беспомощного котёнка. — Только сначала смой с подбородка пену, она горькая.
— Ничего, я тебя поцелую сладко, — улыбается мерзавец. — Тебе самой не надоело капризничать?
Едва договорив, Амиль плотно запечатывает мне рот губами… и перемещается вместе со мной обратно под тугие струи воды. Паника не оставляет выбора, я делю с ним одно дыхание и ни с чем несравнимый, вышибающий мысли восторг.
Мой муж целуется как бог. Крепко, напористо, нежно. Так, что дрожат колени, так, что сбивается сердце, так, что паришь и падаешь одновременно…
— Сделай мне ребенка, — не иначе как под воздействием адреналина, выпаливаю, едва мы отрываемся друг от друга. — Пришлось сказать Игорю, что я беременна.
— Звучит, конечно, заманчиво, но… нет, — шепчет Амиль, слизывая капли воды с моей шеи. — Максимум порепетируем.
— Но Игорь…
— Его я возьму на себя, — заверяет он глухо, стягивая с меня промокшую майку.
— Может быть еще и на танк попрёшь с голыми руками? — не выдержав, прилично повышаю голос. Каюсь, не сдержалась. Но я устала за него бояться, а дразнить сейчас Рогожина — это всё же слишком. — Признаю, что на эмоциях поторопилась. Сморозила глупость, хотя меня никто за язык не тянул. Тебя задержали. Откуда мне было знать, что всё само по себе обойдётся? И да, я в курсе, что ты не горел желанием жениться. Так и тебе не надо было записки мне любовные оставлять. Прочла, вот и подумала, что дети у нас всё равно когда-нибудь будут… Какая разница, потом или прямо сейчас? Или что, я, по-твоему, кроме как сразу связать тебе руки и возиться с пелёнками, параллельно доучиваясь, ни о чём другом не мечтала?
— Ты… чёрт, Алька, я совсем не то имел в виду! — запнувшись на секунду, Амиль отстраняется и изображает фейспалм моей майкой. — Иди ко мне, дурочка.
Вот только…
Поздно.
Выбравшись из душа, я выбегаю за дверь. Бегу, не оглядываясь, оставляя следы воды на ламинате. В спальне замечаю послание, написанное пастой на стекле, и глаза, против воли, застилают злые-злые слезы…
— Определись уже любишь или просто… хочешь!
Недолго думая, стягиваю с себя мокрые шорты, чтобы стереть с окна позорную писанину. Ахметов пусть таращится на мой зад сколько хочет. С меня не убудет, а ему большего не светит.
— Аля… — забежав следом в комнату и тоже не потрудившись хотя бы повязать на бёдра полотенце, Амиль пытается подойти ближе. — Ты зря истеришь, правда. Я не говорил, что вообще не хочу детей. Да, не так выразился, прости. Отвлёкся на другое. Сама виновата, не нужно было меня столько времени дразнить. Мокрая майка, знаешь ли, чертовски мешает думать. Все мои мысли сейчас про то, как поскорее затащить тебя в постель. Всё! Но это не значит, что в остальном я к тебе равнодушен. Я просто не хочу, чтобы мы становились родителями вынужденно. Только потому, что ты что-то там наплела Игорю.
— Ах, я ещё и крайняя… Знаешь что? Да иди ты… на лоджию, Ахметов! То я его дразню, то истерю, то мыслей не читаю… Скажи ещё майку сама намочила. Сам-то ты паинька, да? Мальчик-колокольчик. Замечательно! Голову вытри, оденься, ужин себе разогрей, и держи от меня подальше свои загребущие руки! Не нужно мне твоей помощи. Я ведь сама виновата, что из-за тебя вечно лгу. То ты мой парень, то отец моего выдуманного ребёнка. Завралась, признаю. В следующий раз сам разгребай свои проблемы, больше я пальцем о палец ради тебя не ударю.
— Аля…
— Что, Аля?! — Накопленный за день стресс накрывает меня с головой. Ведь смысл нашей ссоры не в том, чтобы выяснить отношения, а в том, чтобы он меня успокоил, заверил, что всё будет хорошо. Почему он не говорит этого? — Ну?! Кому я ещё и чем обязана? Достали. Сами влипаете в неприятности… а достаётся кому? Але! Мне, что ли, больше всех надо?
В сердцах кидаю в него шортами.
— Вот именно, — как-то поразительно тихо и покладисто выдыхает Амиль… а потом, неожиданно подхватывает меня на руки и опускает на кровать, да ещё сверху собой накрывает! — Тебе ничего этого больше не надо. Оправдываться ни перед кем не надо, спасать никого не надо. Для этого у тебя теперь есть я. А ты просто будь счастливой молоденькой девушкой. Сдавай зачёты, наряжай ёлку, радуйся снегу. И детей я очень хочу, минимум двух, но пока я не встал на ноги, это будет нервно. Поверь, я знаю, о чём говорю. Сейчас я не смогу помогать тебе, а хочется делить всё сложности поровну. Поэтому немного повременим. Игорь, если захочет, поймёт. А нет — его проблемы. Нам решать.
Весь мой гнев и обиду в момент словно ветром сдувает. Я робко улыбаюсь, невольно переходя на шёпот.
— Ты опять забыл сказать, что любишь меня.
— Ах, забыл? — хрипло отзывается Амиль и прижимает мои запястья к изголовью кровати, склоняясь ближе к моему лицу. — Всё, что я тебе сейчас говорил, не про любовь, значит? Ты меня с ума сведёшь, Аля. Может, тогда расскажешь мне, как вместить в коротких три слова, всё то, что я к тебе чувствую? Когда мои переживания, планы, мысли — всё с тобой. Для тебя. О тебе.
— А ты попробуй, — шепчу, утопая в его потемневших глазах, растворяясь в дыхании, ставшим вдруг таким тяжёлым. И пускай Ахметов считает это моей причудой, но мне важно услышать заветные слова. — Повторяй. Я…
— Серьёзно? — вредно и как-то вымученно усмехается он.
— Тебя…
— Ты же не успокоишься?
— Люблю! — только и успеваю поймать губами желанные пять букв, прежде чем безоговорочно отдаться во власть его рук.
Он обнимает меня так порывисто, трепетно и страстно, словно боится, что я просочусь сквозь пальцы. Влажной кожей чувствую этот его страх, обещающий, что Амиль никогда не предаст, никому не отдаст, ни за что не отпустит.
Сдавшись на милость его напора, покорно подставляю алчным губам свою шею, а он отдает мне взамен весь свой жар. Как пламя, добравшееся до пороха, как грешник, дорвавшийся до порока.
Слова в одночасье становятся лишними. Амиль ведёт, я интуитивно подстраиваюсь. И вот теперь, когда все недомолвки развенчаны, остаётся только то, чего мы оба так долго хотели. Слияние вдохов и выдохов, танец голодных друг до друга тел, единение родственных душ.
Наши чувства искрят на кончиках пальцев. Каждое касание бьёт мышцы легчайшими разрядами тока. Я задыхаюсь от острой новизны ощущений, вдыхаю пьянящий запах его кожи, безостановочно целую мягкие губы и никак не могу им насытиться. Мне нужно больше, теснее, и даже тени нет страха перед неминуемой болью. Я верю, что образ первого мужчины, как любой первый опыт, станет исходником, лекалом для наших будущих детей. Так пусть мой сын будет копией лучшего из мужей, а дочь выбирает из самых достойных.
За кратким мгновением боли следует ласка. Амиль буквально топит меня в нежности, пока сознание не затягивает чёрным бархатом, как беззвёздное ночное небо. И в этой мягкой мгле меня ведут его губы, ведут дорогами страстных прикусов и невесомых касаний, хриплыми стонами и словами любви.
В эту ночь мы делим даже не постель — мы делим весь мир, со всеми его богатствами и необъятностью. Ведь отдавая что-то от всего сердца, всегда получаешь взамен нечто большее. А мы безвозмездно отдали друг другу ни много ни мало — себя.
Глава 22. «Одёжка жертвы»
— Твою мать, — выдыхает Амиль, потрясённо застыв в дверях нашей спальни. — Всего на три минуты их оставил!
Да уж, неудивительно, что даже его железная выдержка трещит как под действием электрической сварки. Верхушка пышной живой ели теряется где-то под кружевом скатерти, пол весь усыпан цветными шарами, а в воздухе весело кружатся блёстки, посыпавшиеся со сверкающих шишек.
— Ва-а-ау… — в один голос восторгаются малолетние проказники.
— Вау?! — скрипнув зубами, стонет Ахметов, порывается добавить что-то ещё, наверняка не предназначенное для детских ушей, но я быстро скармливаю ему ложку салата.
— Ты чувствуешь запах гари? — Принюхиваюсь, опуская тарелку на край стола. — Сходи, пожалуйста, проверь утку.
В комнате пахнет лишь хвоей и мандаринами, но Амиль так старался сделать наш первый семейный праздник идеальным, что теперь нервничает из-за каждого пустяка.
— Такими темпами я не дождусь гостей и в одиночку займусь проверкой шампанского, — вздыхает он, изрядно подобрев после дегустации любимого оливье.
По крайней мере, больше не смотрит волком на притихших детей, которые как мышата забились в угол и теперь переглядываются, с таким облегчением на лицах, будто только что одним чудом избежали встречи с ремнём. Очередной хитрый ход, потому что Ахметов позволяет им с себя верёвки вить.