Яна Лари – Попалась! или Замуж за хулигана (страница 26)
Нечто мне неподвластное вылизывает кожу мурашками, а щёки заливает нестерпимым жаром. Оно плевать хотело, что мой первый поцелуй украл человек, которого я не желаю больше ни знать, ни видеть. И это без лукавства, тут я честна с собой.
Оно вынуждает ответить. Принять в себя его выдох и власть.
Вопреки затекающим за ворот слезам, я неумело пытаюсь поймать его ритм. Послушной марионеткой подаюсь вперёд, цепляюсь руками за крепкую шею и только краем сознания с разочарованием, с жалостью отмечаю постепенно слабеющий натиск.
Тело обмякает, становится ватным. Непослушным, тяжёлым и горячим как пар в раскалённой бане, как разогретый воск. И это сейчас не выдумки, спятившей от взрыва гормонов девственницы. Я реально пошатываюсь, ноги почти не держат.
Держит только он — его руки и нажим грудной клетки, не позволяющие мне свалиться.
Это больше, чем просто внезапный поцелуй.
Это больше, чем колыбель из вдохов и выдохов.
Это больше, чем эндорфиновый взрыв от первой близости с парнем.
Это как впустить в себя чужую форму жизни.
Потому что он проникает в меня дальше, чем это в принципе физически возможно. Пульс, мысли, нервные окончания — он везде. Перед ним сбоит даже то, что казалось незыблемым: мораль, рефлексы, воспитание, срываясь влажными стонами в его напористый рот.
Реальность настигает, как только парень отстраняется. Сперва невнятно толкает в грудь чем-то неопределённым и пугающим, а затем уже продирает холодом всё тело.
Что я творю?
С кем?!
Мысль о поцелуе с Русланом от пережитого слаще не становится.
Я себе так же омерзительна, как несколько секунд назад была неподконтрольна мозгу.
Достаточно мгновения, чтобы опять застыть и прислушаться к себе, убеждаясь в реальности жжения на истерзанных губах. Обмереть. Смутиться. А затем испугаться ещё сильнее от необходимости смотреть в лицо Руслану.
Не смогу.
Меня вывернет собственными лёгкими, вобравшими в себя чужой вкус под завязку.
Когда я вслепую отталкиваю от себя мерзавца — он от неожиданности поддаётся, а я до последнего сомневаюсь, что не задохнусь от возмущения, едва заговорю.
— Не трогай меня больше! — хриплю. Голоса на нормальный крик не хватает. — Никогда, слышишь? Ненавижу!
В лицо бьёт порыв ветра. Холод отрезвляет, вгрызаясь в солёные дорожки на горящих щеках. Шмыгнув носом, отворачиваюсь к дому. Вставить и провернуть ключ, будучи в варежках ещё то испытание, но всё, на что меня хватает — порывисто поднять шапку на лоб, да вслушиваться в тяжёлое дыхание за моей спиной.
Влепить бы сейчас как следует! Правда, пока не пойму, ему или себе.
Наверное, всё-таки себе. Потому что ему хватает мозгов убраться, а я ещё долго продолжаю трястись, вцепившись в ручку захлопнутой изнутри двери и совершенно не пойму, что дальше делать.
Долго хожу по комнате кругами. Думать это не помогает, успокоиться тоже. Не знаю, как поступить. Хочется сделать, наконец, что-нибудь, что-то правильное, чтобы всем было хорошо, и мне в том числе. Правда, одним желанием горы не свернёшь.
Быстро скидываю верхнюю одежду, угрюмо раздумывая о своём будущем. Перспективы пугают, но даже они меркнут, едва мой взгляд падает на огромную кровать. Пальцы, вздрогнув, замирают над пуговицей блузы.
Не знаю, как быть. Оставлю одежду на себе — помну, сниму — со стыда сгорю. В комнате чертовски жарко, одеяло тёплое, большое, но всего одно.
Жар костей не ломит — решаю, заслышав скрип снега у дома.
Так и ложусь при полном параде, изображаю десятый сон. Актёрских данных у меня нет, зато упрямства за глаза. Не хочу ни с кем разговаривать. У меня тут такое… Событие событий! Не до задушевных бесед.
Спустя пару минут возни и топота совсем рядом слышится скрип. Кровать проминается под весом Ахметова.
— Аля? — Он аккуратно спускает одеяло с моего носа. — Аль, не пойму, ты спишь или дуешься на меня?
Искусственно замедляю дыхание: так, чтобы это выглядело максимально естественно. Но Амилю язык тела то ли непонятен, то ли не показатель, потому что он осторожно тычет пальцем мне в щёку, затем трогает лоб. Представляю, как горит моё лицо, после мороза-то да в такой жаре.
— Да не трогал я твоего рыжего, — вздыхает порывисто. — Сам обратно в город чухнул, будто черти гнали.
Вот что ты за человек такой, Ахметов? Нет бы заткнуться и не накалять!
Я ведь почти поборола рвотный позыв, а теперь в животе опять словно умер кто-то и лежит окоченевшим сгустком.
— Вот задом чувствую, ты не могла уснуть так быстро! — взрывает Амиля. Его осуждающий шёпот ударяет резонансом по нервной системе. Даже дыхание задержал, прислушивается.
Тоже мне, нашёл индикатор! Пусть доказать попробует, а заодно подвинет свой экстрасенсорный зад подальше от меня.
С шумным выдохом Амиль слегка отстраняется, чему я, кстати, небывало рада. Может же быть чутким, когда хочет.
— Ты меня обманываешь, — вдруг выдаёт утвердительно. — Гадина ты, Аля. Ну ничего, вот женюсь на тебе и перевоспитаю.
А вот не надо угрожать! Особенно теперь, когда я знаю, что он не такой подлец, каким казался. Не боюсь я его. Однако высказать всё то непечатное, что я думаю о полномочиях на это Ахметова, не успеваю.
Он аккуратно откидывает в сторону край одеяла, разочарованно хмыкает — предположительно представшей глазам картине, являющей собой застёгнутую доверху блузу — и… беспардонно оттягивает воротник!
Нахал озабоченный.
— Так и знал, — подытоживает с воодушевлением. — Твёрдая двоечка.
Ну и кто из нас после этого гадина? Воспользоваться тем, что я в роли! Теперь из принципа до утра не «проснусь». Будет ему наукой.
Но делать выводы Ахметов не хочет. Пыхнув горячим выдохом на мою грудь, он возвращает одеяло на место и пружинит с кровати, бормоча себе под нос возмутительнейшую ересь:
— Ты допрыгаешься, что я тебя съем. Прямо в нашу первую ночь.
Приоткрыв один глаз, с опаской кошусь на него и прихожу к выводу, что беззаботным он только прикидывается. Сейчас Амиль похож на дикого зверя, которому прищемили хвост: рассерженного и жутко опасного.
Продолжая стоять боком, он неторопливо раздевается. Ошалев, упираюсь взглядом в рельефный пресс, бугрящийся твёрдыми на вид кубиками. Точнее, бугрится только ткань обтягивающей его торс борцовки, и немногим ниже, под плотными боксерами, выпирает тоже.
Что-то я совсем плыть начинаю.
Видимо, сказываются впечатления от поцелуя, ведь раньше я к мужскому телу особого интереса не выказывала. Даже не представляла, что обычная одежда может так разволновать воображение. А теперь едва проглатываю разочарованный вздох, когда становится понятно, что дальше кина не будет.
Ахметов, кстати, тоже, как-то странно затихает, и больше не пытается со мной заговаривать. Накрывает меня своей ручищей, на мой взгляд, слишком целеустремлённо, словно прижать к себе да потесней собрался, но на деле наоборот — двигает нижнюю часть тела подальше. Я снова ловлю себя на смутной неудовлетворённости.
Бог ты мой, неужели права была Ярина, и от осинки не родятся апельсинки? Просто я ещё не дозрела, а на деле, такой же гнилой фрукт, как она? Губы после одного не остыли, а в кровати рядом с другим дрожу — одетая-то под тёплым одеялом! И вот даже совсем не от страха.
Так оно у женщин происходит? Был бы самец под боком, а кто — неважно?
Трогаю губы и тянет хохотать сквозь слёзы. Мозг лихорадит.
Какой кошмар. С меня жена, как из Амиля муж. Так на черта позориться? Сбегу со свадьбы и убью всех зайцев: и Ахметов от меня, дурной, избавится, и у Игоря претензий не возникнет. Достало всё.
Глава 14. Хорошие мужья в сугробе не валяются
Амиль
Свадьба — самый счастливый день в жизни? Ну да, ну да. Расскажите это флористу, который утром огорошил нас известием, что нужные цветы не пришли, и он на серьёзных щах предложит… собрать на скорую руку букет из роз!
«А что такого? Классика».
Моя женщина не хотела «классику». Она мечтала о пионах, воздушных и пушистых как шарики мороженого. Запомнил, потому что удивила цена, едва ли не затмившая стоимость всех клумб нашего города в сезон цветения.
Аля даже словом не выдала огорчения, но было видно, что расстроилась. Молча передал её в руки визажистов, а сам рванул дальше — в салон, где первым делом убедился, что в цветах я ни хрена не соображаю.
Интуиция ругалась благим матом на каждый вариант, предложенный взмыленным флористом. Ассортимент пересмотрели весь. Дважды. Пёстрые, душистые бутоны и соцветия не шли ни в какое сравнение с проклятыми пионами.
Мой неискушённый внутренний эстет робко намекнул на ландыши.
Мужик заржал. Я пообещал удвоить сумму.
Он продолжил скалиться, но уже не так весело. Затем, сдувая взмокшую прядь волос со лба, уточнил, а почему не за подснежниками любимая послала? Чтоб уж по всем канонам к свадьбе не вернулся. Сочувствие то было или ирония я выяснять не стал, зацепившись взглядом за проволочный каркас на его рабочем столе.
Конструкция по форме напомнила веер, причём довольно-таки изысканный: с жемчужными бусинами и прочей милой девичьим сердцам атрибутикой. Ассоциативный ряд выстроился моментально: обмахиваться — изящно — принцесса — подойдёт. Всё портили только венчающие его хризантемы. Жёлтые.