Яна Лари – Их (не)порочный ангел (страница 7)
Наверное, для кого-то это покажется дикостью и прозвучит резонный вопрос: «Что же это за отец такой, если он не защищает своего ребёнка?!». Но я на этот счёт иллюзий не питаю. Любовь к ребёнку, которого практически не видишь, и к женщине не одно и тоже. Он ради меня не сохранил брак с мамой, так почему она сейчас должна вдруг перевесить?
Я благодарна отцу уже за нормальное детство, без шеренги пустых бутылок и едкого запаха перегара. А Инга при всей строгости никогда не жалела на меня ни сил, ни времени. Корпела со мной до полуночи над заданиями, потому что из-за пропусков мои знания были ничтожны. Будучи завучем, активно помогала мне адаптироваться в новом коллективе. Вот только полюбить не смогла. Зато она всегда умела найти веский повод придраться, но никогда при этом не поднимала на меня руку.
До сегодняшней ночи.
Всего-то оказалось достаточно высказать наболевшее:
— А не надо было под мужика с довеском ложиться, тогда б и меня не приходилось терпеть!
— Ах ты дрянь мелкая, — говорит, будто воздух ремнём высекает, раздувая в гневе тонкие ноздри. — Повтори, что ты сказала…
Пощёчина впечатывает меня в стену. Не знаю, откуда в этой сухопарой женщине столько силы. У меня половина лица и затылок немеют, а звон в ушах стоит такой, что мыслей в кучу не собрать.
Сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как от беспомощности по пылающей щеке сбегают слёзы. Раньше я такой агрессии за ней не замечала. Поворчит и забудет. Наверное, причина в том, что все наши перепалки сводились к её нотациям и моему молчаливому повиновению. А тут на те, пожалуйста, соплячка голос подала.
— Мать, это что за дела?!
Взбешённый голос Макса — первая связная фраза, прострелившая в онемевшем мозгу. Очнувшись от шока, пулей срываюсь к двери, но в двух шагах от цели меня кто-то перехватывает. Сильные руки не оставляют ни единого шанса вырваться. Я брыкаюсь, от обиды и выступивших слёз, первое время различая перед собой только серые пятна. Узнаю его только по неуловимому весеннему запаху.
Рома.
— Это Катя пусть расскажет, что за дела, — переходит в наступление Инга. — Принесёт в подоле, Пашка с меня спросит, почему я его дочь плохо воспитываю!
Вот же несчастная. И тут она жертва.
— Угомонись, сказал, — властно рявкает Макс. — Катя с нами была.
Эта фраза, вместо того, чтоб её успокоить, наоборот, подливает масла в огонь.
— Оно и видно. У одного лицо разбитое, второй жену оставил и помчался за ней как дворняга по первому свисту.
— Мама, хватит! — взрывается уже Рома. Его пальцы неосознанно сжимаются на моих плечах с такой силой, что ещё немного — хрустнут кости.
В комнате повисает ошеломлённая тишина. Я здесь прожила девять лет, но не было случая, чтобы Рома хоть раз повысил голос. И слава богу, потому что от его рыка хрусталь на люстре звякнул.
Первой переваривает происшедшее, конечно же, Инга, возмущённая до предела. Бледно-серая вся, сжатая в комок нервов.
— Вы только посмотрите… Пару часов как под одной крышей собрались, а они уже хором голос на мать повышают! А что дальше? Поубиваете друг друга из-за этой?..
— Не передёргивай, — сухо чеканит Рома. — Если ты со своими обязанностями не справляешься, то заботу о Кате я возьму на себя.
Она хватает ртом воздух. Переходит на свистящий шёпот.
— Ну, разумеется! Других-то забот у тебя нет. Цацу обидели.
— Мама! — Это уже Макс не выдерживает. — Если ты падчерицу ни во что не ставишь, то не смей раскрывать рот на мою девушку!
— На твою… Что?! Повтори, что ты сказал, паразит?
Но Макс уже не слушает. Он в один шаг подходит к нам с Ромой и требовательно тянет меня за локоть. Я использую секундную заминку, пока захват пальцев на моих плечах ослабевает, чтобы сорваться прочь из комнаты. В прихожей торопливо обуваю шлёпки, выскакиваю на лестничную клетку, сбегаю на первый этаж.
Куда бегу, к кому — не знаю.
Некуда и не к кому.
Телефон остался в комнате, отец летом дома бывает редко. Случаются командировки длительностью в несколько дней и беспокоить его пока он в рейсе я не стану. В школе у меня подруг особо не было, однокурсниц из родного города нет. Никого у меня нет.
Мне стоит больших усилий сдерживать эмоции. Добежав до освещённого фонарём пятачка на детской площадке, убеждаюсь, что кругом ни души, сажусь на вкопанную в землю шину и лишь затем даю волю чувствам. Не знаю точно, почему именно теперь, ведь каждый раз, когда мачеха была ко мне несправедлива, я терпеливо выслушивала упрёки, работала над собой и старалась не копить обиды. Но сейчас… Прямо сейчас я осознаю, что не могу вернуться. Не могу себя заставить дышать с ней одним воздухом.
Так и рыдаю одна-одинёшенька, среди облупленных качелей, занозистых песочниц и тусклых грибков. Рыдаю от нестерпимой обиды и потому что жалость к себе преодолела все мыслимые пороги.
— Катёнок, вот ты где, — слышу за спиной взволнованный голос Ромы.
Я выпрямляюсь, но тут же обхватываю себя за плечи, не в силах сдержать рваные всхлипы.
Вот же пристал!
— Кать… Ну ты чего расклеилась? — произносит он тихо, опускаясь на корточки. Убирает от лица мои ладони, вытирает слёзы с щёк большими пальцами. — Ты же у меня самая сильная, самая добрая… Не надо плакать, Катёнок. Мы все знаем, что ты права, а она нет. И даже она в глубине души, поверь, тоже это знает. Иди ко мне, маленькая… — Его губы улыбаются в каких-то миллиметрах от моих. — Давай, вернёмся, соберём твои вещи. Поживёшь до конца лета у нас с Вероникой? В тесноте, конечно, но по крайней мере, никто тебя больше не обидит.
Жгучие глаза сводного брата сверкают в темноте, словно гипнотизируя меня. Как в романсе, что так часто напевала моя мать в пьяном угаре.
И так велик соблазн…
— Ром, я не буду жить с вами, — сипло выдавливаю из себя, борясь с рвущимися из груди рыданиями. — Это исключено.
— Обоснуй.
— Не смогу. — Отвожу глаза, смутившись его пристального взгляда. — Я успокоюсь и вернусь. Извинюсь за доставленное беспокойство, потом решу, как быть дальше. Всё хорошо. Честно. Просто я… Я правда не понимаю, почему меня считают испорченной лишь за то, что я дочь своей матери. За то, что молчу, когда хочется кричать и готова безропотно угождать, лишь бы всем было комфортно. Мама ведь не всегда была безответственной алкоголичкой. И скатилась только после развода. Так чем я хуже других?
— Кать, не надо никого слушать, — шёпотом просит Рома, склоняясь ещё ближе. — Запомни, ты самый настоящий ангел, такой и оставайся. Некоторых просто бесит, что на твоём фоне собственные изъяны проступают ещё сильней.
— Это не так.
Увы, совсем не так.
— Катюш, соглашайся, — настаивает Рома, игнорируя мои слова.
— Веронику сперва спросить не хочешь?
— Ты же знаешь, сейчас самый сезон. На мне не самая расторопная бригада строителей, а сдать дом в эксплуатацию нужно до конца лета. Я целыми днями пропадаю на объекте, домой прихожу умотанный в хлам. Вероника мне мозг проела, что скоро на стены полезет со скуки. Она будет рада.
— В твоём доме я лишняя, пойми! — срываюсь на крик, не в силах произнести, что втрескалась в него по уши.
— Глупости. — Рома прерывает меня лёгким прикосновением. Невесомым как мартовский лучик касанием губ к горящему лбу.
Всего лишь по-братски, невинно целует, а духота, кажется, становится ещё сильнее. Поднимается от земли, стекает с неостывших ещё после дневного солнцепёка крыш, усиливает аромат цветущей вечерницы. От чужого дыхания начинают пылать лицо и шея, а оттуда жар пробирается под футболку, заставляя тонкую ткань липнуть к телу.
Губы Ромы жёсткие, прикосновение короткое. Невыносимо короткое. Слишком невесомое.
Догадывается ли он, как действует на меня?
Я борюсь с искушением как могу.
Но когда Рома начинает отстраняться, я резко подаюсь вперёд…
Глава 5
Стоит ли говорить, что решение объясниться наглядно, выстреливает в моей голове со скоростью пули?
Да плевать.
Рома не сопротивляется моим действиям. Он застывает в ступоре.
Пользуясь его растерянностью, я без зазрения совести прижимаюсь губами к неподвижному рту, с каждым мгновением становясь всё напористей. Ощущения настолько… правильные, что даже его бездействие не в силах меня смутить. А может, причина в том, что мне самой не верится в реальность происходящего. Она просто в голове не укладывается. Я целую женатого мужчину. И мне… Мне умереть как нравится.
— Вопросы ещё остались? — Это единственное, что получается вымолвить. Адреналин рвёт пульс, срывает голос.
Рома хмурится. Заговаривает хрипло, тщательно подбирая слова.
— Я не тот, кто тебе нужен, Катёнок. Знаешь, ты ведь мне… — Он резко встаёт, запрокинув голову, смотрит в мутное небо и сухо заканчивает: — Забыли. Не хочу стать обузой, когда ты это перерастёшь.
Рома плавно смыкает пальцы на моих запястьях, чтобы помочь мне подняться на ноги и ведёт за собой. Замкнувшийся в себе, словно решает непосильную задачу.
Опускаю голову, не осмеливаясь смотреть ему в глаза. Стыд запоздало заливает щёки. А ещё ужас и какая-то непонятная, жгучая обида. Забыли! Он-то забудет, есть с кем. Вопрос, как мне теперь стереть из памяти свой первый поцелуй?