Яна Лари – Их (не)порочный ангел (страница 18)

— Макс, не нужно…

Катя ведёт плечом, пытаясь помешать моим губам исследовать её шею.

— Не бойся, — Сердцебиение так молотит по ушам, что я не слышу собственный голос. — Ну что ты как неродная? Я поцелую и отпущу.

— Ты сильнее, Макс. Это подло.

Она дрожит. Значит, тоже взволнована. Выходит, Катю мои прикосновения тоже не оставляют равнодушной, верно?

— Я знаю, — кончиками пальцев едва провожу по выпирающим ключицам, со стоном прикрываю глаза, остервенело всасывая нежную кожу. Взбесившееся сердцебиение оглушает.

И тут, словно гром среди ясного неба, над нами раздаётся зычное покашливание:

— Доброй ночи. Сержант Синицын. Поступил вызов о нахождении неизвестных лиц на частной территории. И далее по накатанной: бла-бла-бла… Предъявите ваши документы…

Вот что тебе, козлина, в участке не сидится?!

Мои пальцы сползают с Катиного плеча, сжимаясь в кулак. Пелена перед глазами опасно сгущается.

Я в бешенстве? Да не то слово!

Какие ещё, на хрен, документы? Нашёл, мать его, время. У меня тут бомба взорвалась эндорфиновая и вынесла последние мозги…

Глава 12

Я впервые курю в квартире. Пускаю в темноту потолка кольца сизого дыма и пытаюсь вспомнить, чем руководствовался, выбирая диван, на котором лежу. Жутко неудобный пыточный аппарат. Вопрос не то чтобы животрепещущий. Так, скорее попытка отвлечься. Не думать. Не ворошить.

Я практически изменил Веронике. Не знаю, может, дело только в новизне, но это совершенно точно был другой уровень. Дышалось жарче, горело ярче. И каждое касание отзывалось иначе. Ощущаю себя зелёным юнцом, впервые занявшимся сексом. Аж яйца жмёт от впечатлений. Всего лишь упрямая неумелая девчонка. Но сколько эмоций! Меня потряхивает, распирает всего!

Может, это просто мысли в три часа ночи и утром восторг потускнеет, но пока они не дают мне покоя, на части рвут!

— Рома? Я уже думала ты ночевать не придёшь, — голос за спиной разрывает цепь размышлений. Вероника заходит в гостиную, усаживается на подлокотник со стороны моих ног. Какая-то бледная. В тусклом свете ночника похожая на призрак.

— Пришёл, как видишь.

Всплеск эндорфинов ощутимо идёт на спад. Запал уходит, мне становится душно. Хочется открыть окно и вдохнуть в лёгкие немного ночной тишины. Внутри меня будто разверзся ад.

— Почему ты здесь лежишь? Что-то случилось?

Продолжая прожигать её взглядом, затягиваюсь сигаретным дымом от души до пяток.

— Да нет, наоборот — не случилось. Наши отношения годами стоят на месте. Не развиваются и уже даже не греют.

Произношу и морщусь, такая боль простреливает где-то между сердцем и дыханием.

Наверное, так даётся осознание, что ничем — никаким рвением, никакими жертвами — ничем не вернуть тот отрезок жизни, где ещё теплилось наше счастье. Мне больше не хочется подойти к ней, обнять и целовать в макушку, обещая, что всё у нас будет хорошо. Не будет.

— Рома, ты пьян? У тебя и вид какой-то убитый.

— Вымотан, но не пьян. — Стряхиваю в пепельницу столбик пепла, гашу окурок с такой силой, словно ставлю точку. — Ника, нам нужно развестись.

— Нам?! — Вероника подскакивает с подлокотника как ужаленная, поправляет распахнувшийся халат, неуклюже, будто не чувствуя пальцев — Мне ничего такого не нужно! Откуда вообще мысли такие? У тебя кто-то есть, да?

— Нет.

Секундная заминка говорит об обратном. Говорит слишком громко, чтобы быть неуслышанной. Потому что да — есть. В мыслях даже сейчас благоухает фруктовым мылом и зовёт искушающим взглядом. Но Вероника мужественно прикидывается глухой. Только мне таких подвигов уже не надо.

Резко сажусь, удерживая пепельницу в вытянутой руке. Нервно убираю её на пол.

Ника тут же падает мне в ноги, обхватывает лицо ладонями, не давая ни встать, ни пройти.

— Рома, пожалуйста, не делай этого с нами, — с надрывом шепчет мне в губы.

Шумно выдыхаю, разрываясь между жалостью и бешенством. Я её любил, но никогда насильно не удерживал. Так к чему теперь эти попытки посадить на цепь меня?!

— Нас давно нет.

— Нет?! — Она переходит на крик. — И куда мы, по-твоему, делись? Вот ты, вот я. Или я кого-то ещё здесь не вижу?

— Да хрен его знает, куда мы делись. — Порывисто убираю с лица её руки. — Ника, не ищи крайних. Это касается только нас с тобой. Мы расстаёмся и прошу тебя, не надо закатывать пустых истерик. Жизнь продолжается. Тот же рассвет, завтрак, пробки на дорогах и суета, только порознь.

Она выглядит оглушённой. Жутко бледная, с широко распахнутыми глазами, руки и вовсе трясутся будто с похмелья.

— Рома, такие решения не принимают в одно мгновение. По прихоти! Мы справимся. Мы должны вместе преодолеть этот кризис.

— Кому должны, Ника? У меня в печёнках этот вечный режим ожидания — как у врача. Сгнило всё давно. Пора ампутировать.

— Да что ты говоришь? Ты всё решил. Красавчик. А мне куда податься? У нас же всё общее, что теперь? За дверь меня выставишь? Чёрта с два я уйду!

— Тогда уйду я. Завтра перед работой заеду, подадим заявление.

Сбросив с локтя её пальцы, раздвигаю дверцы шкафа. В попытке вытянуть спортивную сумку, сшибаю с вешалки новенькую шубу, подаренную Нике в прошлом ноябре. Та утягивает за собой висящие рядом жакеты, платья, и валится мне на голову. Дёрнувшись, уже я задеваю бедром тумбу.

Стеклянная рама с нашим свадебным фото разбивается вдребезги.

Да бля!

Не так хотелось уйти — на нерве, оставляя за спиной бардак и осколки.

— Я же люблю тебя!

Звучит, разумеется, с упрёком. Отсутствие взаимности её не волнует. И это напрягает. Как удавку на шею накинула — сохранить брак ради… Ради чего?

Ни одного довода «про» я так и не услышал.

— Не путай. Ты любишь себя рядом со мной.

Ника отступает на шаг, смотрит оценивающе, покусывая нижнюю губу.

— Вот, значит, как. Ты уходишь, а я эгоистка? Лихо, Мартышев. В твоём духе. А зачем же ты планы ещё недавно строил? Внедорожник семейный присматривал, ремонт капитальный затеял в доме, который тебе дед завещал… Всего неделя свободы и прозрел? Или по задумке в тот дом подстилку свою приведёшь?

— Кого, повтори?

— Ту, что разрушила нашу семью! Думаешь, я слепая? Ты последнее время сам не свой. Я всё равно узнаю, кто она!

Выкрик заставляет меня напрячься. Не нравится мне этот её писклявый тон. Так шипит ревность — та что заканчивается бабскими скандалами и клочьями выдранных волос. Ядовитая, едкая. Ни к месту, ни ко времени.

— В зеркале поищи, — говорю, загоняя эмоции глубже. К хорошему отношению Ника сейчас не располагает, а плохого никто не заслуживает.

Истеричный, захлёбывающийся смех разлетается по комнате выбросом безысходности.

— Ты же детей от меня хотел! В любви клялся. Сукин ты сын!

Не получив реакции, Вероника не придумывает ничего лучше, чем оскорбиться и влепить мне пощёчину. Ударить женщину — даже в ответ — низко. Ударить женщину, которую называл своей — особый вид мазохизма. Но в её глазах вижу только беспощадную чёрную ненависть. Человек, который хоть сколько-то любит, не будет так смотреть. Не сможет.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌

— Надеюсь, полегчало. Мне — да, — рычу, продолжая закидывать в сумку самое необходимое.

Зарядка от телефона, толстовка с орлом во всю спину, оставшаяся ещё со студенческих времён, и практически новые кеды, из того же отрезка моей жизни. На самом деле не так много моего в нашей с Никой квартире. Незаменимого — ещё меньше.

— Надо же, как у тебя всё просто! У братца своего придурка нахватался? — не унимается Вероника, следуя за мной по пятам до двери. — Может объяснишь тогда, к чему такая спешка?

А вот Макса она зацепила зря.

— Спешка? Я тянул до последнего. — И уже открыв перед собой дверь, тише добавляю: — Береги себя.

Мазнув рассеянным взглядом по руке, останавливаюсь. Стягиваю с пальца обручальное кольцо. Два спаянных ободка. Платина и золото. Прочность и благородство. Два понятия, которые так и не сплотили наш союз.

— «В горе и в радости»… — Оставляю кольцо на пластиковом крючке для одежды, с усмешкой вспоминая день нашей свадьбы. — Что ж, не случилось.