Яна Каляева – Айтиот (страница 34)
Протасов помолчал, глядя на меня исподлобья, потом спросил почти миролюбиво:
— Чего выпендриваешься, генеральный? ПМС разыгрался? Делать-то предлагаешь что?
— Программисты решили, что мы им недоплачиваем.
Я выложил на стол перед Дазуровым веер листов А4 — подписанные заявления на увольнение по собственному желанию от всей команды разработки. Верхнее — от Протасова.
— Оп-паньки! — Дазуров весело вскинул мохнатые брови. — Выходит, бунт на корабле? Характер демонстрируют? Ждут, что мы испугаемся и прогнемся под них, да? Как думаешь, трудно будет нам новую команду разработки собрать, Олежка?
— Тут такое дело… — я пожевал губу. — Каждый в отдельности заменяем. Да половину команды заменить можно. Но вот все сразу… Видите ли, программисты — они как тот ремонтник, который берет десятку за удар молотком: десять копеек за сам удар и девять девяносто за то, что знает, куда ударить.
— Наймем нового тим-лида, а он подтянет нормальных ребят. Даже если платить придется больше. Не прогибаться же под беспредельщиков этих!
— Есть нюанс… Айти — большая деревня. Все читают одни ресурсы. А там как статьи по собственно программированию, так и сплетни всякие. Наши там все сидят поголовно. Понапишут о нас такого, что ни один приличный прогер к нам на пушечный выстрел не сунется. Разве что совсем уж с голодухи, но пока не такая ситуация на рынке. Ведь не один и не пять разработчиков уходят, а разом вся команда. Такое бывает… только по очень серьезным причинам.
— Ну какая у них причина, какая? — Дазуров презрительно скривился. — Зарплаты, конечно, и побольше бывают, но много где и поменьше. Мало ли голодных провинциалов приезжает каждый день в Москву… И некоторые с приличным опытом. Зажрались они у тебя, вот и вся причина. Чего такого уж они могут написать?
— Напишут, что «Натив» превратился в галеру.
На самом деле обычно галерами называли конторы, пишущие код на аутсорс, часто по довольно диким ТЗ и всегда в потогонном режиме. Самой адской работой считалась правка индусского кода. А мы все же разрабатываем собственный продукт. Но я понадеялся, что в таких деталях Дазуров не разбирается, а слово слышал и знает, что ничего хорошего оно не означает.
— Галеры! — морда Дазурова стремительно наливалась красным. — Да что твои обалдуи вообще могут знать о галерах! На рыбзавод бы их, селедку чистить по девять часов у конвейера! В «Шестерочку», там кассирши в памперсах работают; отошла от кассы — на тебе штраф! В ночной ларек в гребенях, где гоп-стоп — норма жизни, а ущерб продавец покрывает с зарплаты! В скорую помощь — бомжам обоссанным проломленные головы латать! Нет, все это должны делать другие! А эти будут приползать на работу к полудню, жопы греть в эргономичных креслах, зависать в соцсетях и ныть про галеры!
Я не стал напоминать, что сам-то Дазуров не то чтобы у рыбного конвейера стоит или бомжей отмывает. Он, похоже, вошел в раж. Впервые видел его таким… задетым за живое?
— Выгорание у них! Депрессии, твою мать! Тонкая душевная организация! Мы ревью проводим, чтоб узнать, как им лучше в жопу дуть, а они… Недостаточно положительной обратной связи! Не чувствую вовлеченности в жизнь компании! Секретарша недружелюбно посмотрела! Альтернативное молоко на кухню не завозят! Зажравшиеся потерявшие берега твари, вот кто эти твои айтишники!
— Но они приносят прибыль, — вклинился наконец я.
— Да, прибыль, — Дазуров мгновенно успокоился, словно и не брызгал слюной только что. — Рыночек, что называется, порешал. Но это пока. Рыночек, он, знаешь ли, как то сердце красавицы — склонен к перемене. Вот жахнет очередным дефолтом — и хрен им тогда, а не альтернативное молоко! Ну а пока… Просядем, говоришь, по конверсиям без этой команды?
— Ну в общем да. Новую-то пока соберешь, пока она сработается, пока в архитектуре разберется… Эти твари же еще не документируют ничего толком, берегут свое ноу-хау. Если у конкурентов цена перехода станет ниже — клиенты уйдут, они тупые-то тупые, но деньги считать умеют.
— Деньги все считать умеют, — согласился Дазуров. — Выходит, и прогибаться под вашу разработку зашкварно, и отпускать ее на все четыре стороны — бабки потеряем…
Дазуров барабанил пальцами по столу и смотрел на меня. Я знал решение, но надо было, чтобы Дазуров верил, будто дошел до него сам.
— Вот что, — сказал он наконец. — Если мы увеличим зарплату разработке, будет выглядеть, будто они яйца нам выкрутили. Мы пойдем другим путем. Мы всем увеличим зарплату. У вас как раз консалтинг этот хренов отработал. Чего они там насчитают, всем насрать, тут из правления один деятель схематозит, бабки отмывает через контору племянника… Будем считать, такое вам вышло грейдирование. Ресурс, как говорится, есть.
Я давно догадывался, что российский офис изрядно режет нашу расходную часть в свою пользу. Сейчас, можно сказать, получил официальное подтверждение.
— Вот этого я не видел, — Дазуров брезгливо отодвинул от себя пачку заявлений. — И ты тоже. Верни в кадры. Завтра делаем рассылку о повышении зарплат. Со следующего месяца. Всем на 10 процентов, разработке на 25, но этого в письме не пиши, тут уж лично каждому. И вот после этого пусть пробуют забрать свои заявления. Сразу не отдавайте, покошмарьте как-нибудь, нервы помотайте. Пусть ценят свою работу, с-суки. Ну да сами разберетесь, не дети, чай.
Я с немалым трудом скрыл улыбку. Разумеется, никто вот так спонтанно никуда уходить не собирался, офисные рабы при семье и ипотеке собой не располагают. Но я убедил Протасова, что иначе нам денег из Дахау не выбить, а ребят он в команду отбирал таких, которые слушались его во всем. Шалость удалась.
С Игорем мы теперь встречались время от времени, пили пиво. Наконец-то я видел в нем не болтающегося под ногами младшего брата, а почти друга. Он все порывался отдать мне деньги, предлагал взять кредит — по старым он уже расплатился. К сожалению, проблему мою это не решало: Дахау, как уже говорено, не позволял гасить корпоративный кредит досрочно, а всей суммы с процентами я не соберу, даже если продам квартиру. Оставалось платить еще четыре года.
Впрочем, я перестал относиться к этому сроку как к тюремному. После больницы удалось кое-как восстановить баланс между работой и жизнью. Сделал дома генеральную уборку, вынес скопившийся мусор, разобрал наконец карантинные покупки. То, что оказалось не нужно, отнес в благотворительный магазинчик. Посмотрел несколько неглупых фильмов, не все же в тупые сериалы пялиться. Хотел и новые книги почитать, но тут меня постигло разочарование: писатели, которых я с интересом читал прежде, выдавали только вариации на тему своих ранних произведений. Новых же имен не было: так называемая «большая литература» оказалась мутной заумью, а массовый рынок был заполнен коммерческой халтурой вроде той, которую мы рекламировали, а потом еще и воровали. Если русская литература мертва и уже не оживет, выходит, мы забили свой гвоздь в крышку ее гроба. Пришлось обратиться к старой доброй классике двадцатого века. Я с тоской вспоминал оставшуюся на Катькиной даче библиотеку… да и не только библиотеку, чего уж там.
Игорян познакомил меня со своей девушкой Надей. Они жили вместе уже почти год, у них все было серьезно. Надя работала учителем литературы в школе и, похоже, действительно была увлечена своей работой, только много жаловалась на беспросветную бюрократию. О детях же она отзывалась тепло, радовалась, как среди них много умных и талантливых; обиделась всерьез, когда я что-то пренебрежительное обронил про «поколение ЕГЭ». Надя рассказывала, что нынешние школьники склонны к критическому мышлению, но одновременно и способны признать за другими людьми право видеть мир иначе. Хотелось бы мне, чтобы она оказалась права. Но вообще-то, скорее всего, она просто работала в хорошей школе.
Как-то мы с Игорем встретились за кружкой пива без Нади, и я спросил:
— Вот ты же неглупый парень, Игорян… Как тебя занесло в бизнес-секту эту?
— Да как-то вот… — Игорь запустил руку в волосы, откидывая назад прядь. — Зашел по приколу раз, другой… А там приятные такие вещи говорят — ты крутой, классный, у тебя все получится… И ну как бы работая на дядю, ты отдаешь свою жизнь на сторону — это же каждый понимает где-то внутри. Сначала ждешь, что вот сейчас закончится вводное бла-бла-бла, и тебе откроют всякие суперсекреты бизнеса. А потом тупо втягиваешься. Перестаешь ждать что-то конкретное, просто подсаживаешься на эту накачку оптимизмом. Там собираются люди, в которых никто никогда не верил. И им дают чувство, будто в них верят. Знаешь, глупо звучит, но люди в кредиты влазят и квартиры продают, чтобы только больше семинаров этих посетить. И чем хуже идут дела, тем важнее для них еще раз услышать, что все обязательно получится. А чем больше они тратят на семинары, тем хуже у них идут дела.
— Но у них же должны быть друзья, семьи… Неужели их не пытаются как-то, не знаю, вернуть в чувство?
— Пытаются, конечно. Но мало кому удаётся. Одна из первых вещей, которые там внушают — весь мир будет против твоего успеха, близкие попытаются затащить тебя в болото… Это же ты необыкновенный, ты способен на порыв, ты пришел в правильное место. И сейчас-сейчас тебя тут всему научат. А те, кто не в секте — тупое быдло, и сливают в унитаз свои жизни. Это… отзывается где-то внутри. Ну вот я и поверил в себя, ввязался в ту фигню с фирмой… И ведь даже когда меня чуть не посадили, ничему это меня не научило. Там и на такие случаи давали установку, что надо подниматься и двигаться вперед… Если б не Надюха, у меня, может, так голова на место и не встала бы.