Яна Каляева – Айтиот (страница 33)
— Будем теперь по последствиям смотреть, Олежка. Если журналюги пронюхают и выйдет скандал — ответишь за все, что называется, репутационные издержки. Увольнением не отделаешься, Дахау тебе гражданский иск вкатит. Квартиру продашь и еще до пенсии будешь на компенсацию горбатиться. Проценты по тому долгу копейками покажутся. Ну а если обойдется… как говорится, не пойман — не вор. — Дазуров выдержал паузу, покосился на меня. — А вообще, конечно, как мужик поступил. Уважаю. Без нужды гасить человечка никогда не следует.
Я был готов ко всякому, но действительно обошлось. Не так уж оказался интересен желтой прессе и наш захудалый «Натив», и даже «Дахау Про». Может, новостники и схватились бы за жареную тему, обещающую кликбейтные заголовки, но к счастью для нас в то же время случилась утечка данных у крупной компании, занимающейся доставкой еды. Одних только политических скандалов вышел с пяток, а уж распавшиеся браки и семейные драмы никто не считал. Наша главная бухгалтерша неделю ходила с красными глазами — выяснила, что ее благоверный засиживался вечерами вовсе не на работе, а в спальном районе, куда регулярно заказывал суши-сеты на две персоны. Компания, конечно, извинилась, обещала впредь быть бдительнее, поимитировала бурную деятельность по удалению сайтов, где засветились данные — без всякого результата, конечно, в Интернет все попадает навсегда. Разумеется, ни о каких компенсациях пострадавшим пользователям никто даже не заикнулся.
На этом фоне суд над Смирновым прессу не заинтересовал; кроме его жены, никто и не пришел. Смирнов извинился передо мной, сказал, что был в помраченном состоянии сознания, а теперь все осознал и глубоко раскаивается. Выглядел он пришибленным и потерянным, совсем не похожим на кровожадного маньяка. Я тоже признал, что поступил неэтично с тем письмом; подтвердил, что чувствую себя хорошо, ранение последствий не оставило. Смирнову дали условный срок и отпустили домой прямо из зала суда.
Через пару месяцев Каннибаловна написала мне, что звонили из небольшого научно-производственного предприятия, просили на Смирнова характеристику; там, мол, край до чего нужны инженеры, но непогашенная судимость их смущает. Я перезвонил директору и рассказал все как было. Чем дело кончилось, не знаю, но надеюсь, бедолага Смирнов нашел наконец свою нишу на рынке труда. А мы с ним никогда больше не общались, что, наверно, сделало нам обоим жизнь хоть немного, но лучше.
Глава 24
Власть как способность уничтожить
Принудительный отпуск по ранению вывел меня из трудоголического штопора. Ребята справились нормально, даже те, кого плохо знал и потому никогда не доверил бы им того, что свалилось на них в мое отсутствие. Некоторые работали даже лучше, чем прежде, чтобы не беспокоить меня, пока я болел. Сотрудники прислали в больницу цветы — и не букет, а целую композицию в корзинке. Под цветами лежала губка, и они потом еще жили у меня в квартире месяца три.
Оля звонила, порывалась навестить меня в больнице. Отговорился карантином. На самом деле для пациентов из отдельной палаты карантинные правила не действовали, Игорян приезжал почти каждый день. Просто встречаться с Олей не хотелось, да и ей со мной, наверно, тоже, но вроде бы ситуация обязывала проявить участие. Только перед самой выпиской я осознал, что когда метался в предоперационной с пропоротым брюхом, об Оле так и не вспомнил, а вспомнил о Катьке.
Поискал Катьку в Интернете. Как и многие, она теперь писала не в ту соцсеть, где все вывешивали пространные рассуждения о жизни, а в другую, приспособленную для фотографий, сториз и коротких заметок. Катька прекрасно выглядела — загорела, чуть похудела, носила модную стрижку с подбритыми висками. Работала в крупной компании, доросла до начальника юридической службы. Путешествовала, несмотря на карантинные ограничения. Увлеклась воздушной гимнастикой на полотнах. Я посмотрел несколько записей ее выступлений — какой же сильной и ловкой она стала, и очень храброй, на некоторых движениях у меня прям замирало сердце. Про личную жизнь ничего в блоги не писала, но ни близкого мужчины, ни ребенка рядом с ней на фотографиях я не нашел. Зато много было снимков с родителями, особенно на даче — там построили новый дом, но сохранили и старый. Меня кольнуло, как же Катькины родители постарели, и вообще, какой кусок жизни я упустил. Припомнил, что на этой даче осталась моя библиотека; интересно, хранит Катька до сих пор эти книги? Или давно выкинула на помойку ненужное напоминание о неудачном браке?
Постепенно я снова погрузился в работу, но уже следил за собой, чтобы не тонуть в ней, а уверенно держаться на поверхности. Хотя история со Смирновым и обошлась без последствий для компании, Дахау продолжал закручивать гайки. В первом квартале премии снова сократили, но не так уж сильно; опять же, от первых кварталов никто особо ничего и не ждет. А вот во втором продажи просели. Нашей вины тут не было — метрики продукта стабильно росли, наша реклама становилась эффективнее, продажники крутились как могли. Изменился рынок — слишком многие пролезли в нашу нишу. Карантинные ограничения сошли на нет, пустовавшие год рекламные щиты снова расцветились постерами, у выходов из метро топтались промоутеры с листовками, и бюджеты на продвижение в Интернете сократились. Мы работали лучше, чем когда-либо прежде, но дохода стали приносить меньше.
В который раз я сидел над квартальным отчетом, переставлял так и эдак метрики и понимал, что Дахау безжалостно урежет наш премиальный бюджет. Сколько раз это уже было… я испытывал дурное дежа вю. Неужели так до конца жизни и буду из кожи вон лезть, чтобы мои люди получили хотя бы малую часть тех денег, которые они, черт возьми, заработали? Есть ли другой выход?
Герой одной из моих любимых книг — из тех, что лежали сейчас на Катькиной даче — говорил так: власть над вещью принадлежит тому, кто способен уничтожить ее. Я открыл календарь, чтобы назначить встречу Протасову, но передумал — встал и просто пошел к нему в кабинет. У нас так не принято было поступать, особенно с Протасовым; но, пожалуй, это подчеркнет важность момента.
— Кирилл, — я не стал ждать, когда он соизволит оторваться от монитора, — твои ребята станут пахать без квартальной премии?
— Нифига, — Протасов даже на меня не посмотрел. — А чего без встречи? Ты меня из рабочего потока выбил, между прочим.
— Ничего, потом вольешься, — я развернул стул и без приглашения сел на него верхом. — Отложи свой код, никуда он не убежит. Разговор есть.
Протасов наконец раздраженно посмотрел на меня:
— Ну чего?
— Того, — ответил я. — Тебя не достало, что Дахау нам все время премии режет под корень?
— Мне насрать, — Протасов оттопырил жабью губу. — Разработке чтоб премии были. Не меньше, чем в прошлом квартале. Нет премий — нет продукта. С остальными крутись как хочешь. Поувольняются — новых наймешь, делов-то. Ну ладно, я тебе списочек пришлю, кто нам нужен. Аналитиков толковых двое и тестер там один терпимый еще. Остальных можно и на улицу, мне-то чего.
— Тебе-то чего, — повторил я. — Вот вечно ты такой: мне-то чего… Если без премий останетесь, что делать будете?
— Ясно что, — Протасов скривился еще сильнее. — Уволимся. Всей разработкой. Чего неясного?
— Уволишься ты, — передразнил я. — Знаешь что, Протасов, ведь нихера же ты не уволишься. Кишка у тебя тонка уволиться. Ты только ныть и шантажировать умеешь, а сам уже врос в «Натив» своей жирной задницей.
Протасов молчал, и хотя его поросячьи глазки ничего не выражали, на лбу пролегла глубокая складка. Привык он, что может хамить всем вволю, а ему не отвечают — связываться не хотят.
— Действительно, Кирюша, почему бы тебе не уволиться? — я чуть подался вперед. — Тебя же, наверно, офферами закидают на другой день? Или… нет? Или ты замаешься объяснять эйчарам, почему уже пять лет сидишь на одном продукте без развития? Новые языки программирования небось неохота осваивать, а на одном твоем любимом С++ теперь далеко не уедешь. Видал, какие теперь требования к тим-лидам?
Протасов быстро зыркнул в сторону. Разумеется, все он видал. Реклама, из каждого утюга орущая, что в IT нужен каждый, бессовестно врет. Рынок труда давно перегрелся, и компании предъявляют к соискателям несусветные требования — могут себе позволить. Если бы по этому принципу нанимали строителей, то от плотника, задача которого — строгать доски, на собеседовании требовали бы умения спроектировать и в одно лицо отстроить дом.
— И даже если хард-скиллы ты как-то подтянешь, не пальцем деланный, — продолжал давить я, — то с софт-скиллами как будешь выкручиваться, а?
Протасов окончательно надвинул лоб на нос. Это он тоже великолепно понимал. На айтишном сленге хард-скиллами называли профессиональные навыки, а софт-скиллами — умение договариваться с людьми. С каждым годом значение софт-скиллов росло, в айтишниках все больше ценились улыбчивость и покладистость; эпоха сумрачных гениев уходила в прошлое.
— Но даже если каким-то чудом ты просочишься через тупеньких эйчаров и докажешь, что можешь возглавлять команду, условия-то уже другие тебе поставят. Не сам сроки устанавливать левой пяткой будешь, а станешь бегать по спринтам, как миленький. И гарем твой, который смотрит тебе в рот, никто не даст за собой тащить. Дадут новых сотрудников, балованных да борзых. Да еще и девки будут среди них, и придется с ними возиться, потому что никто не станет менять правила ради твоих бесценных комплексов.