Яна Груздева – Колыбельная для имаго (страница 3)

— Вы видите, все ленточки одинаковы. Вот ваши жизни, полные счастья и покоя в Улье, — она расправила их в воздухе, словно струны. — А вот я отрезаю от одной ленты кусок, — лезвие сверкнуло, и ровный кусок атласа упал на пол. — И ваша беспечная жизнь закончится сегодня для того, кто вытянет её. Летописец — это священный долг служить истории. Читать историю, записывать историю. Сейчас это делает за него прислуга, — она кивнула на девушку у колонны, которая старательно выводила каждое слово торжественной речи.

— Сегодня это начнёт делать один из вас. Летописец не имеет права на размножение, только на созидание. Он живёт отшельником в своей соте, неболтлив и неприхотлив. Он бесполый учитель. Все ли вы готовы к такой жизни?

1539-й почувствовал на себе её взгляд — жёсткий, неодобрительный. Он словно говорил: «Ребёнок, ты здесь лишний». Осмотревшись, парень заметил, что несколько трутней уже отошли с чёрного ковра в тень. Он остался самым молодым.

И тут он почуял ещё один взгляд. Серые глаза, внимательные, глубокие. Та самая девушка, которую он мельком встретил по дороге в зал. Она стояла чуть поодаль, переодетая в прелестное сиреневое платье, которое делало её кожу ещё бледнее. Увидев, что он заметил её, девушка искренне, тепло улыбнулась ему. В этот миг весь тронный зал, тысячи голосов и свечей, качнулся и поплыл у 1539-го перед глазами. Это была такая улыбка, искрящаяся, невольная, словно они знали друг друга вечность.

Парень испугался. Его порывом было уйти, сбежать из этого места, которое могло изменить всю его судьбу. Но он остался. Чуть покраснев, он переборол внезапно нахлынувшее чувство и напомнил себе строгий запрет: любые романтические связи вне Королевы трутням запрещены. Смертная казнь. Хотя он и слышал слухи о тайных встречах, но это были всего лишь слухи. Мужчины любят поболтать и приукрасить.

Вскоре всё закончится, и он сможет уйти, смеяться над глупыми шутками 1540-го и, возможно, украдкой взглянуть на ту сероглазую.

Жрица между тем перемешивала ленточки в чёрной сумке из грубого хлопка.

— Приступайте, — велела Королева, и голос её устало дрогнул.

Трутни выстроились в ряд. 1539-го, как самого младшего и слабого, затолкали в самый конец. Он смотрел в пол, чувствуя, как на лбу выступает липкий пот. По очереди опуская руки в мешок, мужчины вытаскивали свои жребии. В полной тишине раздавались лишь вздохи отчаяния — те, кому досталась длинная ленточка, вздыхали, отходя в сторону.

Когда очередь дошла до последнего 1539-го, он поднял голову. Памела стояла прямо перед ним, оценивающе разглядывая. В её глазах застыла снисходительная жалость, как к щенку, который не понимает, что его топят.

— Тяни свою судьбу, мальчишка, — прошептала она, протягивая мешок.

Он уловил слабый аромат сухих трав, исходящий от её шали, смешанный с запахом ладана и старой бумаги. 1539-й медленно сунул дрожащую руку внутрь. Пальцы нащупали шелк, он зажал кончик и потянул вверх. Короткая. Ленточка оказалась короткой.

Послышались редкие хлопки, которые разрастались в оглушительный грохот аплодисментов. Королева вновь поднялась и, изобразив на лице дежурную улыбку, объявила:

— Летописец найден!

Памела наклонилась к его уху:

— Иди к Королеве.

На ватных ногах, почти не чувствуя тела, 1539-й двинулся к трону. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Он почти не слышал, как Королева начала свою речь о великой чести. Его взгляд остановился на книге. Настоящая «Летопись минувших дней» лежала на подушке в руках одной из близняшек. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, запах столетий. Это было сокровище, о котором он мечтал. Не та потрёпанная копия, которую он прятал под матрасом.

Королева проследила за его взглядом и на этот раз улыбнулась искренне, тёплой материнской улыбкой.

— Пусть твоё служение нашей истории будет долгим и продуктивным. А теперь — обряд посвящения.

По знаку фаворитки прислуга засуетилась. Высокий стул поставили прямо у трона, рядом появились ножницы, острое лезвие и чёрная накидка. Вода в медном тазу паром отражала тусклый свет ламп. 1539-й опустился на стул. Всё, что произошло дальше, он запомнил урывками, словно в кошмаре.

Первый щелчок ножниц — и его длинная, небрежно заплетённая коса упала на пол. Он почувствовал острую боль сожаления. Последующие щелчки срезали волосы всё ближе к корню, голова становилась лёгкой и холодной. Когда с ножницами было покончено, Памела взяла лезвие. 1539-й ощутил себя униженным, голым. Лезвие скользнуло по коже, оставляя после себя жжение и пульсирующие ранки. Кровь смешалась с потом, и он крепко сжал зубы, чтобы не застонать.

— Неужели этот слюнтяй переживёт нас? — донёсся шепот. Он принадлежал мужчинам, которым было за тридцать. 1539-й не поднял глаз. Он сидел, глядя в пол, чувствуя, как набухают ссадины на голове.

Когда всё было кончено, за ширмой его облачили в новые одежды: белоснежную рубаху, жесткую и новую, и чёрную мантию с короткими рукавами и глубоким капюшоном. Застёжка на мантии сияла — золотая пчела. Памела подошла и накинула капюшон ему на лысую голову, скрывая следы порезов. Он снова стоял перед Королевой Лалин.

— Был мальчик — стал мужчиной, — провозгласила она. Дрожащими пальцами он принял из её рук тяжёлую книгу, ощутив груз столетий на своих ладонях.

— А теперь — бал, которого мы все так ждали, — завершила Королева.

Зал взорвался аплодисментами. Праздник продолжился, но 1539-й был в одиночестве. Он стоял у стены, изгой в этом безумном веселье. 1540-й, его лучший друг, уже был окружён другими, нарядными, молодыми, счастливыми. Прислуга забрала у 1539-го книгу и унесла её в отсек Летописца, в ту самую клетку, где он теперь будет жить.

Сероглазую девушку он больше не видел.

Когда последние танцы закончились, и все наелись до отвала, наступил мрачный финал. Несколько женщин из прислуги внесли десять одинаковых мешков из плотной парусины. 1539-й знал, что внутри — еда, вода, тёплые вещи для уходящих мужчин. Время прощаться настало.

Ворота Улья — это коридор с массивными гермически запечатанными дверьми на конце: одна противоударная, вторая — для защиты от радиации. Вход в коридор тоже закрывала дверь с решетками и толстым стеклом. Сначала открывалась она, затем остальные две. Механизм открытия был сенсорный, можно было наблюдать сквозь решетку за уходящими мужчинами. Они не бунтовали. Их дети родились в этот день, и это был единственный якорь, удерживающий их в повиновении.

Над воротами висели старые динамики, и в момент открытия они играли колыбельную, записанную много лет назад. Но из-за помех мелодия искажалась, замедлялась, превращаясь в похоронный марш. Это был единственный день в году, когда в бункере звучала музыка.

Изгоняемые мужчины держались стойко, почти гордо. Ни одной слезинки. Но когда последний из них исчез за поворотом коридора, 1336-й не выдержал. Он рухнул на колени, раздирая горло криками, умоляя о пощаде. Он знал, что через год эта колыбельная заиграет для него. Королева велела запереть его в соту-карцер на несколько дней — чтобы одумался.

Когда все разошлись по этажам и сотам, 1539-й остался один. Он стоял в пустом коридоре у дверей, сжимая в руках мантию. Ему не нужно было считать годы до изгнания. Мантия и книга служили ему защитой от смерти. Он умрёт здесь, в этом закрытом гробу под электрическим светом.

Развернувшись, он медленно пошёл в свой новый отсек. Слабо освещённый туннель тянулся бесконечно. Вдруг он услышал шёпот. 1539-й остановился, прижался спиной к холодной стене, затаив дыхание. Двое шли по соседнему коридору, совсем близко.

— Ты отнесла? — спросил женский голос.

— Да. Старик выпил это как лекарство, — ответил другой.

— Мы должны убедиться, что годы не испортили состав. Если сработает, если он умрёт… — голос дрожал от возбуждения. — Только представь, что нас ждёт!

Шаги удалялись. 1539-й остался стоять в темноте, переваривая услышанное. Кто-то дал старому летописцу 802-му яд?

Глава 4

Стоя в непроглядной тьме узкого коридора, 1539 пытался собраться с мыслями, лихорадочно перебирая варианты, что делать дальше. Он был так поглощен своей тревогой, что не услышал шаркающих шагов и не заметил, как из мрака вынырнули две сгорбленные фигуры в потертой униформе прислуг.

— Я... я, кажется, заблудился, — выдавил он, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой под их пристальными, выцветшими глазами.

Старухи переглянулись. Одна, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, едва заметно кивнула другой. Голос ее был сух, как шелест старого пергамента:

— Отведи нашего нового летописца в его соты.

Вторая прислуга, не проронив ни звука, поманила его скрюченным, узловатым пальцем. 1539 покорно двинулся следом, стараясь ступать бесшумно по холодному каменному полу. Путь был долгим и тягучим, они петляли по бесконечным, тускло освещенным лабиринтам Улья, и единственным звуком, нарушавшим гробовое молчание, было эхо их собственных шагов. Воздух здесь казался спертым, пропитанным запахом машинного масла, старого железа и пыли.

Неловкость комом стояла в горле у 1539. Когда они наконец добрались до нужного отсека, женщина остановилась, тяжело переведя дух, и глухо проговорила, не глядя на него:

— Твоя сота слева. Правую занимает 802-й.