Яна Груздева – Колыбельная для имаго (страница 2)

И всё же он замер на долю секунды, встретившись с ней взглядом. Его собственные глаза — янтарно-карие, живые, горячие — на секунду утонули в её глазах. Они были серыми. Бездонно-серыми, как бетонные стены этого коридора. Они посмотрели сквозь него. Равнодушно. Устало. Для неё он был просто номером, таким же продуктом системы, как и те, кому сегодня первый день жизни.

1539-й молча двинулся дальше. Девушка — в другую сторону. Но эту секунду — стук собственного сердца, запах её волос, смешанный с запахом крови, этот короткий обмен взглядами, он будет вспоминать всю свою жизнь.

Глава 2

Жрица Памела только что завершила ритуал: кончик её тонкой иглы, всё ещё пахнущей стерильным раствором и травяным пигментом, замер на запястье младенца. Она выводила последнюю чёрточку в цифре «1720» — номере последнего новорождённого мальчика в этом году. В тот самый миг, когда игла оторвалась от кожи, раздался звонкий хлопок распахнувшейся двери, и в тронный зал, толкнув створку плечом, ворвался 1539-й.

Зал Улья сиял непривычным великолепием. Большинство жителей облачились в лучшие одежды: разноцветные костюмы и платья с вышивкой, расшитые бисером рубахи, хрустящие крахмаленые воротники. Лишь прислуга сновала в серой, блеклой, застиранной одежде. Сегодня у них тоже был праздник, но никто не отменял их обязанностей: мыть посуду, подливать напитки и убирать за разгорячённой толпой. Они скользили вдоль стен, бесшумные как тени, с подносами, на которых позвякивали глиняные кружки.

Королева Лалин восседала на троне, и сегодня она затмевала всё вокруг. Её облачение — пышное платье, искусно скроенное из золотой парчи с вкраплениями воронёных перьев, — было настоящим произведением искусства. Оно скрывало то, что королева тщательно прятала от посторонних глаз: изуродованное многолетними родами и гормональной терапией тело. Тяжёлая, вычурная драпировка спадала каскадом с её плеч, расширяясь у бёдер до невероятных объёмов, создавая иллюзию былой грации. Но даже за этим великолепием чувствовалась тяжесть — её чрево вновь взращивало новую жизнь, и срок был уже почти полным. Корона из переплетённых вентиляционных трубок и осколов зеркал, водружённая на высокую причёску, сверкала сотнями мелких бриллиантов, а седые волосы, щедро посыпанные золотой пыльцой (измельченной слюдой), были уложены в замысловатую конструкцию, напоминающую соты. Для женщины, разменявшей седьмой десяток, она выглядела потрясающе: острые скулы, пронзительный взгляд и твёрдая, властная линия губ выдавали в ней не просто красавицу, а умную, жестокую правительницу с непростой судьбой. Все взгляды в зале были прикованы только к ней.

Огненно-рыжая Памела, чьи волосы, словно язык пламени, буйным водопадом струились по плечам, провозгласила окончание посвящения младенцев в народ Улья. Звонкий, металлический голос жрицы разнёсся под высокими сводами, и в тот же миг королева начала подниматься, опираясь на руки фавориток-близнецов, Мелиссы и Мелины. Все раговоры мгновенно стихли, только где-то вдалеке заплакал младенец, и его тут же запеленали потуже.

Рядом с 1539-м незаметно встал 1540-й. Его глаза блестели от возбуждения, но он держался настороженно, прижимая к груди холщовый мешок. Внутри лежали их немногочисленные пожитки. Прислуга, как по мановению волшебной палочки, материлизовалась из темноты, молча забрала мешок, даже не кивнув, и растворилась в толпе. Она унесет вещи туда, куда надо.

— Итак, я вас всех поздравляю! — голос Королевы раскатился по залу, перекрывая оставшийся шёпот. — Сегодня великий день, день нашего единства! — она говорила с жаром, и при каждом вздохе её пышная грудь, затянутая в золотой корсет, тяжело вздымалась. — Всем новоприбывшим — добро пожаловать!

Она бросила приторный, слащавый взгляд на младенцев. Некоторые из них уже мирно сопели в руках молоденьких девушек. Те выглядели едва ли старше шестнадцати, но их лица были такими усталыми, как у старух.

— Всем, переступившим рубеж совершеннолетия, — королева перевела взгляд на стройные ряды юношей и девушек в девственно-белых одеждах, с одной единственной косой, перекинутой через плечо, — я желаю плодовитости! Всем остальным — продолжайте жить и радовать нас своими успехами!

Она помедлила, поправляя край тяжелой мантии, и продолжила, чеканя каждое слово, как древний завет:

— Каждый год я напоминаю вам свод правил Улья. Мужчины — наш бесценный ресурс, семя, которое они носят в своих чреслах. Женщины — продолжительницы рода человеческого, наши кормилицы, защитницы и целительницы. С возрастом вы обретаете новую профессию. Восемнадцать — кормилица. Двадцать один — лаборант или целительница. Двадцать шесть — строительницы, инженерки. Тридцать четыре — уборщицы, портнихи и прачки. Сорок два — стражи порядка и работницы вентиляции. Пятьдесят — добытчицы воды и пищи, прислуга. Ими вы остаётесь до конца жизни… Сегодня — великий день.

1539-й слушал и знал, что есть исключения из правил. Памела, например, выглядела на тридцать пять, но она была жрицей. Как и фаворитки Королевы, она стояла вне кастовой системы. В фаворитки попадали лишь дети Королевы, рождённые естественным, «живым» путём — не из пробирки, а из чрева. Жрица, утробная дочь Лалин и её главная советница, не носила кос. Её рыжие волосы метались по спине бешеным, непокорным фонтаном. Она пугала и завораживала одновременно.

— Напоминаю вам, что сегодня к вечеру мы простимся с теми мужчинами, кому исполнилось тридцать девять лет, — с ноткой притворной грусти протянула Королева. — Сегодня день прибавления людей — и их же убавления. Не мы придумали эти правила. Они написаны кровью тех, кто выжил несмотря на смерть вокруг. Не нам их менять.

Она взглянула на кучку мужчин, стоящих чуть в стороне ото всех. У них на чёрных костюмах были цифры спереди на груди и сзади на спине.

— Вы исполнили свой долг в Улье. Мы, как и всем покинувшим нас в вашем возрасте, дадим вам с собой тёплую одежду, еду и выпивку.

Она улыбнулась, услышав одобрительные выкрики. Еде и выпивке здесь были очень рады.

1539-й заметил взгляд одного из тех, кто должен сегодня уйти. Уйти из безопасного жилища, оставить тех, с кем он прожил всю жизнь, прожил в роскоши по нынешним меркам. Уйти туда, откуда никто не возвращался. Никто не знал, что ждёт их снаружи, на безжизненной земле. Другая жизнь? Или смерть? Тот стоял чуть поодаль — красивый мужчина с длинными волосами, уложенными в двадцать две аккуратные косы. Номер 1323. Его взгляд был полон такой густой, чёрной зависти и ненависти к молодости, что у 1539-го перехватило дыхание. В этих глазах читалась лютая обида на восемнадцатилетнего паренька, у которого было ещё целых двадцать лет жизни в безопасности.

— Не обращай внимания, — неожиданно раздался рядом хрипловатый, низкий голос.

1539-й вздрогнул. Рядом с ним стоял мужчина, который раньше никогда не обращал на него внимания. Слишком молодой, чтобы быть ровней «взрослым» трутням. Сегодня всё изменилось. На незнакомце был костюм болотного цвета с номером 1444 на запястье. 1539-й машинально пересчитал косы мужчины: их было десять. Двадцать семь лет.

— У всех есть свой срок годности, — мужчина невесело ухмыльнулся.

— Он просто завидует, — согласился 1540-й, пихнув друга локтем.

— А что вы скажете, когда будете на его месте? — вдруг задумчиво проговорил третий голос, и 1336-й вышел из сумрака. Красный костюм, его номер они увидели на запястье. Никто ему не ответил, потому что поняли: ему тридцать восемь. Ему остался год. Говорить с ним было всё равно что беседовать с мертвецом.

Пока 1539-й отвлёкся, Королева закончила речь и опустилась на трон. Новорождённых унесли, и в зале стало заметно тише.

— Так же сегодня мы решили, что пора выбрать нового летописца, — начала Памела. Её звонкий голос заставил всех замереть. — 802-й слёг и больше не выходит из своей соты. Но он успеет передать свои знания преемнику, я уверена. В этом трутне много жизненных сил… — в её голосе послышалась едва уловимая, почти издевательская усмешка. 1539-му показалось, что жрица сожалеет о том, что старик так долго живёт. Сегодня 802-му исполнился девяносто один год.

— Желающие испытать судьбу, прошу вас встать отдельно, — она указала на место прямо у трона.

Десять тридцатидевятилетних мужчин двинулись к трону, словно стадо, ведомое инстинктом. 1336-й и другие его возраста потянулись за ними, а за ними — те, кто был помладше. 1539-й сделал шаг вперёд, но 1540-й его остановил, потянув за рукав рубашки.

— Подумай, дружище, ещё раз, — зашипел друг. — Ты умрёшь девственником! Летописец навсегда отказывается от продолжения рода. Тебя ждёт смерть в постели не с Королевой, а с дерьмом под задницей! Будешь чахнуть над книгой, когда все остальные будут жить! И наконец, ты лишишься своих прекрасных волос! Тебя обреют!

— Зато он долго проживёт, — вставил вдруг 1444-й с усмешкой, тот самый, болотный костюм.

— Лучше жить мало, но с удовольствием, чем долго и нудно! — вспылил 1540-й, брызгая слюной.

— Я лишь попробую. Почему бы нет? — 1539-й решительно сбросил руку друга и двинулся к остальным. Он не желал старости. Он жаждал знаний, тайн, скрытых за переплётами «Летописи».

Глава 3

Жрица Памела щёлкнула пальцами, подзывая двух фавориток из свиты Королевы, близняшек. Мелисса и Мелина сегодня выглядели особенно изящно: четыре тонкие русые косички изящно переплетались между собой, создавая причудливый узор. Они были похожи как две капли воды, но одна была в платье небесно-голубого цвета, другая — в нежно-салатовом. Жрица подсчитала желающих стать летописцем, что-то хмыкнула себе под нос и быстрым движением отсчитала столько же шёлковых ленточек.