Яна Груздева – Колыбельная для имаго (страница 4)

1539 пробормотал слова благодарности в спину уходящей прислуге, но та уже растворилась в полумраке коридора, не дожидаясь его ответа, его благодарность ничего не значила в череде её бесконечных обязанностей.

Он медлил у входа в свою комнату и решил сначала заглянуть к старому летописцу. Однако у дверей его встретила другая прислуга — вернее, её юная помощница, на вид которой было не больше десяти-двенадцати лет. Она выглядела бледной и испуганной, сжимая в руках пустой глиняный кувшин.

— 802-й выпил лекарство и теперь крепко спит, — прошептала девчушка, преграждая ему путь и бросая тревожный взгляд в щель приоткрытой двери.

— Разбуди меня, когда он проснётся, — так же тихо попросил 1539. Если он вообще проснётся, — горько добавил про себя юноша, и эта мысль холодом пробежала по спине.

Он шагнул в свою соту, и первое, что осознал — ничто не изменилось. Всё та же узкая железная койка, на которой он провел все восемнадцать лет, всё тот же тонкий, вытертый до дыр матрас, набитый жесткой соломой, и видавшее виды одеяло. Серая, унылая комнатушка, которая была его миром, его клеткой. Мешок для вещей все так же висел на единственном крючке, сиротливо покачиваясь. Только одна деталь выделялась на унылом фоне — заветная книга, пухлый фолиант с пожелтевшими страницами, чернильница, старое перо и стопка чистых листов на столе. Это было единственным напоминанием о его новом статусе, тонкой ниточкой, связывающей его с будущим.

Когда они с 1540 были детьми, они часто мечтали. В их фантазиях они непременно должны были попасть на этаж для половозрелых трутней — райский уровень, где, по слухам, стояли широкие кровати с мягкими, пружинистыми матрасами, были настоящие пуховые подушки, и даже имелась своя баня с паром, а не просто душ. И своя кухня, уютная столовая, где подают горячую еду, а не жидкий паек в «детской».До сегодняшнего дня они всегда ходили в столовую вместе. Сейчас, после бала и всех событий, есть совсем не хотелось, но 1539 знал, что до утра еще долго, а желудок настойчиво напоминал о себе. Однако он понятия не имел, где теперь находится еда для нового летописца.

Сняв мантию, юноша юркнул под тонкое одеяло, пытаясь унять дрожь. Он лежал, глядя в потолок, и гадал, что же принесет ему завтрашний день. Кто решил избавиться от старика? Какие силы пришли в движение? Если бы рядом был 1540, его друг, его брат, с которым они делили все горести и радости, сейчас не было бы так невыносимо тоскливо и одиноко. Он вдруг осознал с ошеломляющей ясностью, что никогда в жизни не оставался один в этом огромном, гудящем Улье. И эта мысль выжала из него непрошеные, горькие слезы.

Сон не шел. Спустя час безуспешных попыток уснуть, 1539 встал, накинул на плечи старую куртку с выцветшим номером на груди и вышел из соты. Прогулка по нижним, забытым уровням должна была хоть немного успокоить его и привести мысли в порядок. В туннелях было сыро и невыносимо холодно, стены здесь покрывал иней, и он порадовался, что догадался одеться теплее.

Он долго бродил, погруженный в свои раздумья, и не заметил, как вышел к огромному гидропонному полю. Когда-то, в детстве, он часто бегал здесь, наблюдая, как женщины в белых халатах ходят над рядами зеленеющих ростков под яркими лампами. Сейчас поле было безлюдным и пугающе пустым. Лишь пшеница глухо шумела, колыхаясь от потока воздуха, создаваемого мощными ветродуями. Он горько усмехнулся, вспомнив, как они с мальчишками носились здесь, играя в салки, а добрые женщины угощали их сладкими стеблями или кусочками чего-нибудь вкусного, выпеченного в печи.

Отвернувшись от поля, он наугад сунулся в один из темных туннелей, который раньше никогда не замечал. Туннель резко уходил вниз крутым спуском. Сюда, в самые недра Улья, 1539 никогда не осмеливался заходить. Опускаясь все глубже и глубже, он чувствовал, как по коже пробегает едва уловимая вибрация, а из глубин доносится нарастающий, завораживающий звук плещущейся воды.

Внезапно туннель кончился, и он шагнул в широкий, освещенный голубоватым светом грот. От увиденного у него перехватило дыхание. Прямо перед ним раскинулось настоящее подземное озеро — необъятное, гладкое, как зеркало, берущее начало от небольшого, но мощного водопада, низвергающегося с высоты в двадцать метров. Брызги разлетались мириадами сверкающих искр, а воздух был наполнен влагой и свежестью. Вода, чистая и прозрачная, манила к себе, обещая забытье и покой.

Он быстро разделся, оставшись в одном белье, и шагнул в воду. Она оказалась холодной, почти обжигающей, но он с наслаждением окунулся с головой, чувствуя, как холод пронзает каждую клетку тела, вымывая тревогу.

— Эй, обычно здесь бываю только я, — раздался вдруг над его ухом писклявый женский голос.

От неожиданности 1539 глотнул воду, закашлялся и, вынырнув, увидел на берегу фигуру. Девушка, уже сменившая свое нарядное сиреневое платье, стояла в простой серой форме, которую сейчас небрежно стаскивала с плеч. Она смотрела на него с высоты своего роста свысока и слегка насмешливо, с любопытством, но без смущения. Её серые глаза в тусклом свете казались стальными.

1539 забормотал что-то нечленораздельное, чувствуя, как краска заливает его лысую голову и шею, и попытался прикрыться руками.

— Расслабься, — фыркнула она. — Я тут ненадолго. Скажи, а ты вообще видел когда-нибудь голых женщин?

— Н-нет, — выдавил он, глядя в сторону.

— Так смотри. Не каждый день тебе такое показывают, — усмехнулась она.

Она неуклюже повозилась с заедающей молнией, и в следующую секунду рабочая форма упала к ее ногам, оставив ее стоять перед ним в своей естественной, обнаженной красоте. Пять тонких белых косичек, как змеи, спускались на острые, выступающие плечи. В неровном свете водной глади, отливающей голубым, её бледное тело казалось почти прозрачным. Она была худа до изнеможения — кожа обтягивала ребра и ключицы, маленькая грудь была почти незаметна. Он видел её так близко, что мог бы сосчитать каждое ребрышко, каждую голубую венку на висках.

— Ты... ты очень красивая, — выдавил он, чувствуя, как его голос срывается.

Она звонко расхохоталась, и смех эхом заметался по сводам грота, и, ловко войдя в воду, присела рядом с ним, поднимая фонтан брызг.

— Тело — это просто тело. — Она серьезно посмотрела ему в глаза, — В нем нет ничего красивого или некрасивого. Оно просто есть. Самое главное — вот здесь, — она ткнула его своим маленьким, холодным пальцем в лоб, — то, что у тебя в голове.

1539 вдруг остро осознал, как он выглядит сейчас — лысый, мокрый и совершенно одинокий. Эта мысль обожгла его. Ему нельзя быть здесь, с этой незнакомкой, так близко, но он не мог отвести от неё взгляда.

— Ты знаешь мой номер, — сказал он, набравшись смелости. — А как зовут тебя?

— Я Беатрис, — с вызовом ответила девушка, вскинув подбородок.

— Значит, ты Би, — улыбнулся он и помахал руками, подражая крыльям насекомого, — как пчёлка.

Они оба рассмеялись, и в этом смехе не было ни капли неловкости от их полной наготы, словно они были детьми, нашедшими общий язык.

— Да, — продолжая смеяться, подтвердила она. — Как пчёлка. Би.

Их смех отскакивал от влажных каменных стен и разносился далеко по туннелям, смешиваясь с гулом воды.

— Давно ты знаешь это место? — спросил он, успокоившись.

— Около полугода. Мне показала одна старшая лаборантка, теперь она инженерка, знаешь? Она говорила, что лет тридцать назад здесь был всего лишь маленький, журчащий ручеек. — Би задумчиво посмотрела на водопад.

— Значит, то, что теперь здесь разлилось целое озеро, — это плохо?

— Женщины что-нибудь придумают, — пожала она плечами. — Они всегда находят выход. Почему ты здесь? — вдруг спросила она, снова поворачивая к нему голову.

— Я не мог уснуть, — честно признался 1539.

— Я тоже, — вздохнула она. — Сегодня был мой первый рабочий день в лаборантках. И знаешь, я узнала один секрет.

1539 насторожился.

— Я тоже.

Девушка стала серьёзной, словно почувствовала его тон.

— Давай меняться. Я тебе свой, ты мне свой.

— Я подслушал разговор, — начал 1539, понизив голос до шепота, — старому летописцу кто-то дал яд, подмешал в его ночное питье. Его хотят отравить.

Слова вырвались из него потоком, и он сам испугался их. Беатрис побледнела еще сильнее, её глаза расширились.

— А я знаю, — прошептала она, — что в инкубаторской сумке, в самой дальней камере, один живой плод. Это девочка.

Они уставились друг на друга, ошарашенные и испуганные своими открытиями. Вода, плещущаяся вокруг, казалась теперь ледяной. Первым из нее вышел 1539, чувствуя на себе её тяжелый, изучающий взгляд. Он одевался молча, ощущая, как она провожает его взглядом, отмечая каждую мышцу на его спине и плечах. Затем молча оделась и она. Тишину нарушал лишь плеск воды о камни.

— Что же это всё означает? — нарушил он напряженную тишину, застегивая куртку.

— Очевидно лишь то, что скоро родится ребёнок. И умрёт старик, — сухо констатировала девушка. Её брови были нахмурены, а на лбу залегла глубокая складка.

Они стояли друг напротив друга, и между ними витало нечто большее, чем простое знакомство. 1539 не сводил с неё глаз, чувствуя, как в груди разрастается странный трепет.

— Ты вернёшься сюда еще? — спросил он с такой откровенной надеждой, что голос его дрогнул. Он смотрел, как она, уже сухая, поправляет свои белые косички.