Яна Епринцева – Воин и Цветок (страница 25)

Радомир шмыгает носом, на секунду в его глазах мелькает детская обида, но он тут же упрямо сжимает губы и мотает головой:

— Нет, батюшка. Не больно.

— Лжёшь, — роняю я, но в моём голосе нет злости. — Больно. И будет ещё больнее. Но ты не посмеешь сдаться. Ты не имеешь права быть слабее остальных. Слышишь меня, Радомир?

Мальчик кивает, не отрывая от меня огромных, серьёзных глаз. В этот момент он ловит каждое слово, полностью и безоговорочно доверяя.

— Ты — мой старший сын, — я кладу ладонь на его хрупкое плечо и слегка сжимаю. — По праву рождения ты обязан стоять впереди всех.

— Что это значит, батюшка? — янтарные глаза округляются ещё больше.

Я понижаю голос до шёпота, и Радомир подаётся вперёд.

— В день, когда ты родился, старый ведун раскинул гадальные кости. Он сказал, что боги отметили тебя. И я знаю, что он увидел. Тебя ждёт великое будущее, о котором другие не смеют даже помыслить. Но если ты дашь слабину хотя бы раз, тебя растопчут.

Радомир замирает, поражённый моими словами. Вижу, как расправляются его плечи. Страх в глазах медленно сменяется гордостью. Он принимает свою долю.

— Будь мужчиной, сын. Учись убивать раньше, чем убьют тебя. Когда я вернусь из похода, я хочу видеть перед собой воина, а не испуганного щенка.

Поднимаюсь в полный рост. Радомир крепче сжимает свой ясеневый меч и бьёт им по щиту — так, как делают взрослые дружинники, салютуя своему воеводе.

Я разворачиваюсь и иду к выходу не оборачиваясь. Ведун не сказал, что за будущее ждёт Радомира, но догадаться несложно. У старого князя нет наследников. И я, если жив буду, поддержу Радомира, помогу ему получить княжество. Сыну Лели. Парню, с янтарными глазами моего соперника.

Но это не слабость, это сила. Безумец Ратибор отдал мне самое дорогое, а я не отказался и не откажусь. И никогда не отдам обратно. Леля — моя женщина. Радомир — мой сын.

Глава 41

Улицы города переполнены гулом собирающейся дружины. Стук тяжёлых сапог, звяканье кольчуг, резкие выкрики мужчин — этот шум всегда казался мне предвестником смерти, но сегодня он пугает сильнее обычного.

С раннего утра беспокойно поглядываю в окно, на ряды ратников, что стекаются мимо терема к княжескому двору. Беспокоить мужа не смею. Ему не до меня, собираясь в поход, он проделывает привычные ритуалы: точит меч, заговаривает боевой топор, своё любимое оружие, чтобы верно служил в пылу битвы и разил врагов без промаха.

Я буду лишь отвлекать, ещё и разозлю, если Яробор почувствует мой страх. А он почувствует. Он всё знает про меня, даже лучше, чем я сама.

Младший сын не отходит от меня ни на минуту. Ему тоже тревожно. Хочется верить, что это лишь моё волнение ему передалось, а вовсе не дурное предзнаменование заставляет тревожиться. Но сердце сжимается вновь и вновь, будто его стягивают удавками в узел.

Яробор находит меня сам, появляясь во всём своём боевом величии. Чёрные волосы стянуты сзади кожаным шнуром, грудь прикрывает кожаный панцирь с железными вставками, за спиной тёмный плащ, на поясе — меч, в руках — боевой топор.

Ярополк испуганно жмётся к моим ногам, пряча лицо в складках юбки. Он впечатлён грозным видом отца и немного испуган.

Смотрю на мужа, и внутри меня закипает нечто новое, странное, горячее и пугающее одновременно.

Наша совместная жизнь никогда не была сказкой. Меня отдали Яробору, не спрашивая разрешения, не волнуясь, хочу ли я быть его женой. Моё сердце тогда принадлежало другому — человеку, в которого я влюбилась, как последняя дура. Но тот другой, трусливо предал меня.

Я до сих пор помню ту жгучую обиду и боль, заковавшую сердце в ледяные оковы. И клятву, которую дала себе: никогда не любить. Несколько лет я честно держала это слово, отвечая на грубую, собственническую ласку мужа лишь холодной покорностью.

Но сейчас, глядя на него, я с ужасом понимаю, что внутри меня что-то изменилось.

Это больше не безразличие. И это не просто благодарность за то, что он оберегает наш дом и принял чужого ребёнка.

Вчерашняя ночь, когда его огромные мозолистые руки обнимали меня с такой отчаянной, болезненной нежностью, перевернула всё. Крепкая броня вокруг сердца, которую я годами создавала из ненависти и обиды, дала трещину. Ещё немного и она развалится на куски.

Яробор делает шаг ко мне. Кладёт ладонь на голову Ярополка, коротко треплет его по волосам, а затем переводит взгляд на меня. В его чёрных, как смоль, глазах нет страха перед походом, перед опасной сечей, из которой вернутся не все.

Он ждёт от меня обычного холодного кивка. Ждёт, что я отвернусь, как делала всегда.

Но я не отворачиваюсь. Сердце сжимается от того самого дурного предчувствия, и я, повинуясь внезапному порыву, сама делаю шаг вперёд. Протягиваю руку и касаюсь холодного железа на груди мужа. Поднимаю глаза, отчаянно стараясь удержать внутри слёзы.

— Вернись, — шепчу я, и срывающийся голос удивляет меня саму. В нём нет прежней злости, привычного холода. Только отчаянная мольба женщины, которая вдруг осознала, что нуждается в присутствии мужчины. Этого мужчины, рядом с собой.

Если мой муж, моё бесстрашное чудовище не вернётся, мир окончательно рухнет в темноту.

— Просто вернись, Яробор... просто вернись живым.

Муж замирает. Мои слова застают его врасплох. Огромная ладонь накрывает мои пальцы, прижимая их к своему нагруднику, и даже сквозь металл я чувствую, как под моей ладонью бешено стучит его сердце.

Глава 42

Дурное предчувствие с каждым днём становится всё ощутимее. Оно лежит на душе ледяным камнем, который растёт с каждым днём, норовя раздавить неподъёмной тяжестью.

Дни складывается в недели, а от дружины нет вестей. Первое время спасаюсь тем, что хожу к Дружинному двору, в надежде хоть мельком увидеть Радомира.

Но злобные боги этого мира ещё не закончили свою страшную игру со мной. Они продолжают забавляться, подкидывая всё новые и новые испытания.

Дружинный двор пустеет. Он был лишь первым этапом становления юных соколов. Учиться летать они будут в другом месте, там, куда мне не добраться.

Всех мальчиков под покровом ночи увозят прочь из города — далеко на север, в лесной лагерь, скрытый среди непролазный чащоб и болот. Туда не ведут дороги, лишь узкие тропы. И там Радомиру предстоит закалить волю, ночуя на сырой земле, добывая себе пропитание охотой. Он продолжит учиться военному делу, научится летать.

Узнав об этом, чувствую опустошение. Мне страшно за моего мальчика. Больно от разлуки с ним. Но я не плачу. Больше не плачу.

Я могла бы сойти с ума от безысходности. Могла бы броситься в чёрную чащу, искать следы сына. Могла бы умолять жрецов вернуть мне первенца. Но внутри меня больше нет той слабой, плачущей девочки, что готова была сломаться от малейшей неприятности. Жизнь с Яробором закалила меня, а предательство того, кого я любила, сделало только сильнее. И сейчас я принимаю участь своего сына.

Там, в сырой лесной глуши, мой маленький пятилетний мальчик с добрым сердцем сейчас учится жить. И я знаю: так надо. Если Радомир не закалит свой характер, не научиться быть жестоким, бремя княжеской власти просто раздавит его. Его зарежут в первую же неделю, после того как старый князь испустит дух.

Погруженная в свои мысли, долго сижу у открытого окна терема, глядя в сторону леса.

Ярополк тихонько дёргает меня за подол, глядя снизу вверх своими испуганными чёрными глазёнками. Он — всё, что у меня осталось. Мой маленький мальчик. Ах, как не хочется отдавать его! Но если этого не избежать, я справлюсь. У меня просто нет выбора.

Выпрямляю спину и крепче сжимаю ладошку Ярополка.

— Твой брат станет великим воином, — тихо говорю младшему сыну, глядя на тёмную стену далёкого леса.

— И я? — с надеждой спрашивает мой маленький сынишка.

— И ты, — подавив сопротивление, отвечаю и треплю его по тёмным волосам.

Ожидание не может длиться вечно. Приходит время, и на горизонте показывается возвращающиеся из похода княжеская дружина, а над городом плывёт их победный клич. Воины никогда не возвращаются молча. Они никогда не возвращаются с поражением. Они бьются до победного, чего бы им это ни стоило.

Их радостный клич резко контрастирует с видом вернувшегося войска. Знамёна князя порваны и испачканы кровью. У соколов, измученный и потрёпанный вид, но на жёстких лицах торжество.

Услышав о возвращении дружины, выбегаю на улицу. Останавливаюсь у ворот, до рези в глазах вглядываясь в поредевшие ряды, ищу широкие плечи и чёрные волосы моего мужа. Но его нигде нет.

Сердце обрывается, ноги подкашиваются и мне приходится схватиться за столб, служащий опорой для ворот, чтобы не упасть.

Когда вижу княжеского воеводу, шагающего в мою сторону, и вовсе перестаю дышать. Мне уже не нужно слов, без них всё понятно. Вокруг начинают собираться воины, но я не вижу их лиц, перед глазами плывёт, в ушах гулким эхом грохочет пульс.

Воевода делает жест кому-то из воинов, и он выходит вперёд, протягивая мне тяжёлый боевой топор Яробора. Сталь его покрыты бурой коркой, рукоять разбита.

— Яробор спас князя, — хриплым голосом произносит воевода. — Принял на себя удар и отразил, один против множества. Он ушёл к праотцам как герой, как и положено соколу.

Мир вокруг меня замирает, цвета блекнут, а душа превращает в пепел. Я не кричу, как кричала у ворот Дружинного двора. Молча протягиваю руки и принимаю любимое боевое оружие мужа.