Яна Епринцева – Воин и Цветок (страница 24)

Он делает паузу, давая мне осознать значение его слов.

— Но княжество не отдадут мальчишке, который умеет только прятаться за материнскую юбку. Князь должен быть сильнее остальных. Он должен вести за собой дружину, иначе его зарежут в первую же седмицу правления. Я не ломаю Радомира, Леля. Я спасаю его и дарю ему будущее.

Слушаю Яробора, и ужас, дремлющий внутри, разгорается с новой силой. Княжество. Для кого-то это великая честь, но для меня лишь ещё один повод для тревоги за моего мальчика.

Я и так измучена переживаниями, а после слов мужа, последние силы покидают. Ноги подкашиваются, и я просто оседаю на пол у постели Ярополка, закрывая лицо руками. Слёзы снова душат. Я плачу от бессилия, от несправедливости этого мира, от страха перед будущим, которое навязали моему сыну.

Ожидаю, что Яробор, как обычно, сурово прикажет мне взять себя в руки или просто уйдёт, оставив наедине с горем.

Но вместо этого происходит другое.

Половицы тихо скрипят и проседают под тяжестью мужского тела. Яробор опускается рядом на колени. Его огромные руки осторожно, так неожиданно осторожно, ложатся на мои плечи. Я инстинктивно сжимаюсь, готовая к его привычным, собственническим, грубым ласкам хозяина. К ласкам мужчины, который берёт то, что принадлежит ему по праву.

Но он не берёт. Он отдаёт.

Яробор мягко притягивает меня к себе. Мощные руки смыкаются вокруг моего тела, отгораживая, словно щитом, от всего мира. Он прижимает мою голову к своей широкой груди. Я слышу, как быстро и гулко стучит его сердце под грубой рубахой.

— Леля… — едва слышно шепчет он.

Большая, мозолистая ладонь ложится на мои волосы. Он гладит их медленно, неумело, путаясь пальцами в прядях. Муж утыкается лицом в мою шею, и я чувствую его горячее, прерывистое дыхание. В этом жесте нет похоти. Нет желания подчинить. Это чистая нежность мужчины, который сам разрывается от боли, но обязан держаться, потому что так надо, потому что он так привык.

Замираю, перестав плакать. Мои пальцы судорожно цепляются за его плечи. Мне больно от разлуки с Радомиром. Но сейчас, в объятиях мужа, я впервые чувствую, что мы разделяем эту боль на двоих.

Сидим так в полумраке, обнявшись, прислушиваясь к дыханию и стуку сердец. Мне страшно. Внезапная нежность Яробора пугает меня сильнее жестокости. Потому что с жестокостью я научилась бороться. А против любви у меня нет оружия.

Глава 39

В эту ночь я впервые сама прижимаюсь к мужу, обнимаю его руками, кладу голову на плечо. И он обнимает в ответ.

Нет, в моём сердце нет любви… или всё же она начала зарождаться? Кто знает, но сейчас мне страшно об этом думать, слишком страшно. Ведь любовь для меня всё равно, что боль.

Я полюбила Ратибора, и что в итоге? Он вышвырнул меня прочь, как ненужную вещь, подарил другому. Я люблю сыновей, но их отберут у меня. Навсегда отберут. И даже если они вернутся, пройдя суровые испытания, это будут уже не мои мальчики. Это будут бесчувственные воины, идеальные машины для убийства.

Яробор любит меня. Но его любовь жестокая и требовательная. Ей свойственна только жажда обладания, желание подчинить, а не нежность. Уверена, что муж больше не проявит слабость, как вчера. Он и так показал слишком много. Но этой ночью, он впервые был со мной откровенен в своих чувствах. Уязвим, открыт, беззащитен. И я это очень ценю.

Хрупкое чувство близости с мужем, появившееся ночью, сгорает дотла уже на следующее утро. Рассвет едва успевает окрасить небо в грязно-розовый цвет, когда тишину за окном терема разрывает яростный рёв боевого рога.

О, как хорошо мне знаком этот звук! Лучше бы мне никогда его не слышать.

Стук в ворота звучит как погребальный колокол. Моё сердце стучит в унисон, гулко, глухо, отчаянно, выбивая дух.

Яробор поднимается мгновенно, собирается без спешки, но это получается у него слишком быстро. Я не поспеваю за ним, хотя, напротив, изо всех сил тороплюсь.

Кое-как привожу себя в надлежащий вид и выхожу к крыльцу вслед за ним. Заспанный Ярополк выглядывает из детских покоев, испугано хлопая тёмными глазёнками. Протягиваю руку, и он цепляется маленькими пальчиками за мою ладонь.

На пороге стоит гонец князя — запылённый, тяжело дышащий, в пропитанной потом кожаной куртке. Я знаю, что это значит. Слишком хорошо знаю.

— Князь трубит сбор, Яробор! — выдыхает гонец, протягивая мужу свиток с княжеской печатью. — Поднимай людей. Выступаем через три дня. Идём на завоевание южных земель.

Сердце моё колотится в горле, вызывая дурноту. Пальцы дрожат, по спине ощутимо бежит озноб, леденя кожу. Почему? Раньше я никогда так не реагировала.

Гонец уносится дальше, оповещать нужных людей, а Яробор разворачивается ко мне.

В его глазах снова горит то холодное, хищное пламя воина, которое я так хорошо знаю. Вчерашний любящий мужчина исчез. На пороге терема стоит ратник, готовый хоть сейчас броситься в бой. Он воин, правая рука князя.

За те годы, что мы прожили вместе, Яробор успел побывать во множестве походов. Надолго он уходил каждую весну, забирая с собой лучших воинов, и всегда возвращался. Привозил богатую добычу, приносил весть о неизменной победе под знаменем князя.

Раньше я провожала мужа равнодушно. Его уход означал для меня лишь несколько недель покоя без его настойчивого желания обладать моим телом каждую ночь. Раньше, я вздыхала с облегчением, когда за ним закрывалась дверь.

Я привыкла считать Яробора бессмертным чудовищем, которое не берёт ни одна стрела, ни один меч.

Но в этот раз всё по-другому.

Внутри меня, где-то в районе сердца, разливается липкий, одуряющий холод. Рассудок твердит, что муж вернётся, как возвращался всегда.

Но интуиция буквально кричит об опасности. Пальцы, которыми я держу Ярополка за руку, начинают мелко дрожать. Сердце сжимается в тугой, болезненный комок, продолжая громыхать на пределе возможностей.

Я смотрю на Яробора, который уже снимает со стены тяжёлый боевой топор, и впервые в жизни мне становится по-настоящему, до дурноты страшно за него. Да, именно так, страшно. До ужаса, до ломоты в груди. Появляется стойкое ощущение, что эта весна собирается забрать у меня не только старшего сына, но и мужа.

Глава 40

Яробор

Дорога к Дружинному двору вытоптана тысячами подбитых железом сапог. Туман здесь никогда не рассеивается до конца — он виснет над частоколом, пропитанный гарью, запахом застарелого пота и меди.

Глядя на высокие, почерневшие дубовые брёвна с заострёнными кольями, я чувствую, как ноют мои собственные первые шрамы. Сколько зим прошло с тех пор, как отец швырнул меня в эти ворота? Я до сих пор помню каждый миг здесь. И горжусь тем, что выстоял.

Радомир тоже выдюжит, он сильнее, чем кажется. Как и Леля, хрупкая иномирянка, сумевшая родить двух богатырей.

Тяжёлая дубовая калитка со скрипом поддаётся напору моего плеча. Дружинный двор встречает меня привычным, утробным гулом. Здесь нет места тишине. Никогда: ни днём, ни ночью.

Огромный пустырь вытоптан до каменной твёрдости: земля уже давно не рожает здесь траву, она только принимает пот и кровь.

Повсюду, разбитые на пары, тренируются мальчишки. Младшие — пятилетки, среди которых и мой Радомир, — сгруппированы у северной стены. На них надеты тяжёлые, не по размеру, кожаные безрукавки, набитые конским волосом для смягчения ударов. В их маленьких руках — учебные мечи из древесины ясеня.

Останавливаюсь у края площадки, скрестив руки на груди.

Седой наставник Бран, не замечая меня, прохаживается между рядами. Его длинная плеть с завязанными на конце узлами лениво свистит в воздухе.

— Выше щит, щенок! — рявкает старик, и плеть с сухим треском опускается на спину какого-то мальчишки. Тот падает в грязь, но не смеет завыть — за плач здесь бьют вдвое сильнее. Мальчик хрипит, впивается зубами за губу и поднимается, снова вскидывая щит, непослушный в слабых руках.

Ищу глазами Радомира. Вот он. Стоит в паре с сыном воеводы, мальчишкой на голову выше и значительно шире его.

Радомир тяжело дышит, его холщовая рубаха под кожей безрукавки взмокла, на левой щеке наливается багровый синяк, а из носа тонкой струйкой бежит кровь. Но в его круглых глазах сейчас горит упрямый, злой огонь.

Сын воеводы замахивается, нанося удар сверху вниз. Радомир не пытается принять его на щит, мгновенно понимая, что рухнет. Он делает короткий, рваный шаг в сторону, как я учил его дома, и бьёт парня деревянным торцом щита прямо под рёбра. Соперник со стоном оседает.

— Неплохо, соколёнок, — Бран, наконец, замечает меня и делает знак мальчишкам остановиться. — Весь в отца. Хватка железная, толк будет.

Радомир оборачивается. Видит меня. Его маленькие плечи расправляются, он пытается смахнуть кровь с губы рукавом, чтобы казаться сильнее. Ждёт, что я подойду и заберу его домой. Он ещё слишком мал, чтобы понять: обратной дороги нет.

Подхожу к Радомиру. Наставник Бран отходит в сторону, давая нам минуту. Соколёнок смотрит на меня снизу вверх, его грудь высоко вздымается от частого дыхания. Кровь из его носа уже размазалась по подбородку, смешавшись с серой пылью Дружинного двора, но я не протягиваю руки, чтобы вытереть его лицо. Жалость удел слабых, она убивает.

Опускаюсь на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Больно? — спрашиваю коротко.