Яна Епринцева – Воин и Цветок (страница 19)

Не понимаю… от Яробора не веет злобой. Напротив, в его осанке, в мягком движении плеч угадывается хищная, сытая расслабленность. Он не собирается нападать или наказывать. Он пришёл забрать свою законную добычу, и как будто его всё устраивает. Или это только видимость?

Наши взгляды сталкиваются. Мой — затравленный, полный слепого ужаса и отвращения. Его — горящий, торжествующий. В полумраке светлицы глаза Яробора блестят, как у волка, который долго выслеживал добычу и, наконец, схватил и прижал к земле. На губах играет едва заметная, довольная усмешка. Он рад. Он счастлив так, как может быть счастлив завоеватель.

Яробор делает шаг внутрь комнаты и мягко прикрывает за собой дверь. Щелчок засова звучит для меня как выстрел. Перевожу дыхание через силу, чувствуя, как внутри всё скручивается от ледяной паники.

Я ждала наказания, ждала ярости, но эта искренняя, собственническая радость пугает меня во сто крат сильнее.

Сокол неторопливо снимает тяжёлый плащ, расшитый золотой нитью, бросает его на сундук. Его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица. Он упивается моим страхом.

Вспоминаю, как тогда в лесу он пытался схватить и унести… как меня защитил тот, кому я доверилась. Тот, кто сегодня просто отдал меня, как ненужную вещь.

И Яробор не забыл. Вижу по его торжествующей улыбке. Он ждал. И теперь желанный подарок судьбы сам упал ему в руки.

— Я пришёл, Леля, — его голос низкий, рокочущий, вибрирует в груди. Он делает ещё один шаг ко мне, сокращая расстояние. — Всё-таки боги не зря направили меня к тебе в тот день. Напрасно я тогда уступил. Но теперь ты моя. Навсегда моя.

Он не понял? Неужели ничего не понял про меня и Ратибора? Должно быть, так. Иначе бы рвал и метал, в этом сомнений нет.

Глава 30

Я молчу. Нервное напряжение проходит по телу волнами, заставляя колотиться. Зубы стучат так сильно, что приходится до боли стискивать челюсть. Я боюсь выдать себя, если открою рот.

Яробор останавливается в двух шагах. Его взгляд медленно скользит по моему телу сверху вниз — оценивающе, жадно. Он не торопится, наслаждается своим превосходством, своей безграничной властью.

Насмешливый взгляд задерживается на моём закрытом, жёстком платье.

Брови сокола взлетают вверх. Усмешка становится шире, но в ней нет злости — лишь азарт охотника, который видит глупое сопротивление, что только разогревает страсть.

— Добрава сказала, что ты упрямишься. Платье снимать не пожелала, — он протягивает руку.

Его пальцы, мозолистые от тяжёлого меча, касаются ворота моего платья, чуть задевая кожу на шее. Меня прошибает крупная дрожь.

— Думаешь, оно от меня защитит, Леля?

Он придвигается ближе, так что я чувствую жар его тела.

— Мне неважно, в одежде ты или без, — тихо, почти ласково шепчет он, и от этой ласки мне хочется кричать. — Ты моя. С ног до головы. И упрямство твоё мне даже по нраву. Из тебя выйдет отличная жена воина. Покорности я сам тебя научу.

В этот момент в груди вместо липкого страха вдруг закипает бешеная, отчаянная злость. Злость на Ратибора, который выбросил меня, как ненужную вещь. Злость на Яробора, который стоит здесь и улыбается, уверенный в своей победе.

Если не могу сбежать, я хотя бы сотру эту сытую усмешку с его лица. Пусть подавится. Резко вскидываю голову. Мой взгляд впивается в его лицо.

— Рано радуешься, — мой голос звучит хрипло, но твёрдо. Я выдавливаю из себя злую, кривую усмешку. — Думаешь, взял чистую девицу? Думаешь, первый будешь?

Пальцы Яробора на моём вороте замирают. Я вижу, как сужаются его зрачки.

— Ратибор уже взял своё, — чеканю каждое слово, глядя, как лицо воина начинает каменеть. — Давно взял. Я ему надоела, вот он тебя и порадовал. Бросил, как собаке обглоданную кость. А ты и рад. На чужие объедки позарился.

Воздух в светлице вмиг становится густым и раскалённым. Тишина взрывается грохотом моего собственного сердца. Я знаю, что играю со смертью. Яробор — могучий воин, он может убить меня одним ударом ладони. Но в этот миг мне наплевать.

Его пальцы медленно, почти невесомо соскальзывают с моего воротника. Усмешка медленно гаснет. Лицо Яробора превращается в холодную, застывшую маску. А тяжёлая ладонь сама собой опускается на рукоять ножа на поясе.

Он молчит слишком долго. И это молчание пугает меня сильнее любого крика.

Я жду удара. Сжимаюсь, готовая к тому, что его тяжёлая ладонь снесёт меня с ног, или сталь ножа блеснёт в полумраке. Закрываю глаза, мысленно прощаясь с жизнью.

Но удара не следует. Вместо этого я слышу тихий, глубокий выдох. В нём нет гнева. В нём… всё та же жажда обладания?

Распахиваю глаза. Яробор смотрит на меня, и его каменное лицо медленно оттаивает. Улыбка вновь трогает полные губы. Он не тянется к ножу. Он смотрит на меня с такой бешеной, тёмной нежностью, от которой у меня подкашиваются ноги.

— Думаешь, для меня это имеет значение? — тихо спрашивает он.

Делает шаг вперёд, вплотную, сминая моё слабое сопротивление весом своего тела. Его ладони ложатся на стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку.

— Думаешь, если до тебя дотронулся Ратибор, я вышвырну вон? Отдам обратно? — Его голос падает до опасного, интимного шёпота. — Нет, Леля. Ты плохо меня знаешь. Пусть так. Это всё не имеет значения.

Его пальцы вновь находят мой ворот, но на этот раз они не колеблются. Одним резким, мощным движением Яробор рвёт плотную ткань праздничного платья. Со звонким стуком разлетаются по полу жемчужные пуговицы, разорванное платье ползёт вниз, обнажая шею и плечи. Вышивка, за которую так волновалась Добрава, трещит и расползается на части.

— Хоть испорченная, хоть невинная. Любая… — выдыхает он прямо мне в губы, обжигая хмельным дыханием. — Ты моя. С этого дня и до самого последнего вздоха. Я заберу тебя у него. Выжгу его имя из твоей памяти, из твоего сердца. Каждую ночь буду доказывать, чья ты женщина. Ты навеки усвоишь, что принадлежишь только мне.

Он перехватывает мои запястья одной рукой, прижимая их к брёвнам над головой, а второй мягко, но властно берёт за подбородок, заставляя смотреть только на него.

— Ратибор совершил глупость, когда отдал тебя мне, — шепчет Яробор, и в его глазах вспыхивает первобытный огонь. — Потому что назад я уже не верну. Никогда. Ты теперь навсегда только моя. Запомни это. Крепко-накрепко запомни.

Обескураженная, я не нахожу в себе сил сопротивляться, когда раскалённые мужские губы находят мой рот и с жадностью впиваются в него безжалостным поцелуем.

Глава 31

Темнота комнаты кажется ощутимой тяжёлой. Она давит на грудь, не позволяет вздохнуть. Я могу её потрогать, если захочу. Но мне не до этого.

Лежу, уткнувшись лицом в расшитый край пуховой подушки, и беззвучно плачу. Слёзы жгут глаза, скатываются по щекам и мгновенно впитываются в жёсткую ткань.

Мне больно. Я будто вся, с головы до ног превратилась в одну кровоточащую рану, пусть даже внешне это не видно. Каждое движение отзывается тупой, ноющей болью. Поэтому стараюсь не шевелиться.

Яробор был груб. Но винить в этой грубости я могу лишь себя. Или нет? Был бы он более сдержан, если бы не моё признание? Не верю. Он по своей сути такой — жестокий, властный, без колебаний берущий своё. Стоит ли надеяться, что в постели он поведёт себя по-другому, будет нежным, как тот… предатель.

И всё же, сама виновата. Сама.

Гордо заявила, что опытная, что знала мужчину… А на деле? Что я знала? У меня был всего одни раз, с ним, с предателем...

Невыносимая тоска сжимает сердце. Привычная дурнота подкатывает к горлу. Ненавижу их обоих! Ненавижу и сгораю от стыда и собственного бессилия.

И телесная боль — ничто. Настоящий ад полыхает внутри. Растоптанная, преданная любовь жжёт душу калёным железом, выжигая дотла. Перед глазами навязчивым видением стоит лицо Ратибора — спокойное, равнодушное, когда он отдаёт меня первому попавшемуся воину. Как он мог после того, что было? За что?

Несправедливость происходящего и обида раздирают изнутри не позволяя успокоиться, не давая ни секунды передышки.

Рядом сопит Яробор. Спит спокойным сном победителя. Тяжёлая, мощная рука лежит у меня на пояснице. Сокол даже во сне сторожит свою добычу, чтобы не сбежала. Можно подумать, мне есть куда бежать. Я и в своём-то мире была безвольной куклой, а здесь и подавно.

Мне страшно лежать вот так в темноте. И присутствие Яробора лишь усиливает тревогу, а вовсе не успокаивает. Большой дом живёт своей непривычной и оттого пугающей жизнью. Большие дубовые брёвна, из которых сложены стены, тихонько потрескиваю, будто кто-то стучит по ним снаружи. Шорохи и звуки доносятся со всех сторон. Кажется, терем недовольно ворочается, пытаясь выжить чужачку, явившуюся без спроса.

Из углов выползают длинные, уродливые тени. За слюдяным окном жалобно, по-птичьи завывает ночной ветер, блуждая среди высоких крыш и частокола. Где-то внизу, на дворе, глухо гремит цепь, и протяжно, тоскливо воет сторожевой пёс. Его вой подхватывает другой, а за ним и третий, уводя этот пугающий звук в сторону чёрного леса.

Мурашки ползут по телу, но лежать вот так и размазывать слёзы — невыносимо. Дурнота, от осознания своего бессилия и ничтожества, накатывает волнами. Мне не нравится запах терема. Травы, что развешаны для защиты от злых духов, воск, пыль пуховых перин, терпкий мужской дух моего новоявленного мужа, всё это забивает нос, не позволяет нормально вдохнуть. Кажется, ещё немного и задохнусь. Нужно открыть окно и впустить в комнату свежего воздуха.