Яна Епринцева – Воин и Цветок (страница 18)

Добрава качает головой.

— Силушку прибереги. Зашибёшь ненароком. Идём, девонька.

Жестом приглашает меня следовать за ней куда-то вглубь дома. Поколебавшись всего секунду, иду. Да и какая, по сути, разница? Иди за ней, оставаться здесь… Внутри с каждым мгновением всё леденеет, застывает и покрывается твёрдой коркой. А я только рада этому, потому что просто не в силах терпеть боль от разбитого сердца.

Глава 28

Добрава идёт впереди — высокая, прямая, как палка. Связка тяжёлых железных ключей на её поясе глухо звякает в такт шагам. Этот звук отдаёт у меня в ушах похоронным набатом.

Сожаление, горькое, безысходное сожаление заливает грудь холодной волной. Что же я наделала? Зачем сбежала в тот день из дома? Зачем поехала через лес? Зачем вышла из машины? Нужно было сдать назад, включить дворники или просто ехать дальше с чёртовой вороной на стекле, хотя бы до тех пор, пока не выехала к ближайшей заправке или на оживлённую трассу.

Не стоило верить Ратибору. И уж тем более спать с ним! Какая же я дура! Ведь если бы не поддалась чувствам, если бы сдержалась, то сейчас не было бы так больно.

Каждый шаг даётся с трудом. Но я иду. Дальше от него. Того, кто сам, своими руками, толкнул меня в объятия Яробора и ушёл, даже не взглянув на прощание.

Всхлипываю, зажмуриваюсь, стремясь скрыть слёзы. Но они, предатели, всё равно текут по щекам.

Добрава оборачивается на одно мгновение и качает головой.

— Что уж теперь слёзы лить, девонька? Не горюй, перемелется — мука будет. Авось ещё и счастье узнаешь. Муж-то ведь завидный. В достатке да сытости заживёшь. На золоте есть будешь, на пуховых перинах спать.

Опускаю голову, закрываю лицо руками, тяжёлый вздох распирает грудь. Нет, я вовсе не хочу показать, как мне плохо или изображать страдалицу. Я просто не могу его сдержать. Так больно. Так страшно. А ещё — противно. Меня выворачивает от одной только мысли, что придётся спать с мужчиной. С другим мужчиной, не с Ратибором.

— Ну, повздыхай, коли легче от этого станет. А как придёт молодец, так ты его приветь, не упрямься. Он всё равно своё получит, а тебе легче.

Качаю головой. Разве ей объяснишь? Что она понимает?

Добрава увлекает меня дальше. Дом Яробора большой и совсем не похож на пустое и необжитое жилище Ратибора. Здесь чисто, пахнет воском и свежей стружкой.

Как механическая кукла топаю по длинным переходам. Стены из толстых дубовых брёвен гладко вытесаны, без единой зазубрины, и покрыты искусной резьбой. Из темноты на меня смотрят резные птицы с женскими лицами, переплетённые хвостами чудовища и скалящиеся волки.

В их застывших взглядах мне чудится то же издевательство, что и в последнем взгляде моего возлюбленного. Равнодушие, холод, злорадство. Они будто шепчут: “глупая, глупая Лиля, дурочка, поддавшаяся на уловки и подарившая своё сердце предателю”.

На стенах горят факелы в бронзовых зажимах, дым от них поднимается к высоким потолкам. Под ногами лежат пушистые медвежьи шкуры. Мои ноги тонут в меху, и от этого трудно идти.

Добрава толкает тяжёлую дубовую дверь, окованную железом.

— Сюда, девица, — бросает она, вновь обернувшись. — Отселе твоя половина. На мужскую часть терема без зова хозяина — ни ногой.

Пожимаю плечами. Я и не собираюсь соваться к Яробору. Да что толку? Он ведь сам явится, и спрашивать не станет.

— Ну как, успокоилась? Хороша светлица?

Не отвечаю, без каких-либо эмоций вхожу в комнату. Она встречает меня тишиной и запахом сушёных трав. Здесь светлее, чем в коридоре: узкие слюдяные окна пропускают блёклый свет, окрашивая комнату в мертвенно-серые тона.

У стены стоит огромная постель под лоскутным одеялом, с горой пуховых подушек, рядом — тяжёлый кованый сундук. Должно быть, для приданого, которого у меня нет. У окна — прялка, настолько чужеродный предмет для девушки из моего мира, что первым делом подхожу к ней.

— Всё готово для жены славного воина. Чтобы не скучать, рукодельничай. Хочешь, пряди, хочешь — шей да вышивай, — заметив моё любопытство, подаёт голос Добрава.

— Я не умею, — признаюсь как есть.

— Дело-то нехитрое. Научишься, — раздаётся в ответ. — Да ты не вздыхай, не вздыхай! Погляди, какие меха, какие ткани! Всё для тебя одной приготовлено!

Женщина откидывает крышку сундука и принимается доставать пушистые звериные шкурки и отрезы тканей.

Эх, знала бы она, что мне нет дела до шелков и парчи. Сейчас вся эта комната выглядит как склеп, убранный мехами.

Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к холодной слюде. Закрываю глаза. Не позволяю себе плакать, хотя отлично понимаю, что отсюда мне уже не вырваться.

— В купальне воду для тебя согреют. Поди, помыться желаешь с дороги? — раздаётся за спиной голос Добравы.

— Да, спасибо… — бормочу в ответ.

Помыться и правда не помешает. Смыть с себя запах предателя, стереть его прикосновения, его лживые поцелуи!

— Сейчас всё сделаем. И одёжу свежую приготовим, косы заплетём. Будешь у нас красавица, всем на загляденье! — улыбается Добрава и выходит из комнаты.

Глава 29

Наступил вечер, а я и не заметила. Время идёт, а я всё ещё жива. Так странно. Думала, эта боль раздавит, расплющит, как жука под сапогом. А нет. Не раздавила. Всё ещё живу.

Чистая, в новом платье, с туго заплетёнными волосами сижу на резной лавке у окна и бездумно смотрю в пустоту.

Слёз больше нет. Внутри всё пересохло. И не удивительно, сколько я их пролила сегодня? Столько же, сколько за всю предыдущую жизнь, наверное.

За весь день я не съела ни крошки. Горло стянуто будто удавкой, и я не смогла проглотить ни кусочка. Хотя Добрава и пыталась меня накормить днём, а вечером Яробор заставлял есть, когда меня привели в его горницу на ужин.

Злился. Зыркал недовольно чёрными глазами, сжимал свои полные губы, хмурил брови. Придёт — накажет, должно быть. Не думаю, что спустит непослушание. Он не такой. Злой, своенравный, самовлюблённый. Я уверена — моя жизнь с ним превратится в ад.

Приходит Добрава, чтобы помочь раздеться. Я уже знаю, что она в этом доме ключница, кто-то вроде экономики, главная над слугами. Добрава могла прислать мне горничную, но не стала, сама пришла, чтобы проследить, угодить своему хозяину.

— Да не дрожи ты, девонька! Чего колотишься? Поласковее с ним будь, и он тебя не обидит. А будешь ершиться, и до беды недолго.

Сжимаю губы, делаю глубокий вдох, подавляя поступающую дурноту. От одной мысли, что меня коснётся Яробор, становится плохо. Я не вынесу, просто не вынесу! Умру на месте.

Платье снимать категорически отказываюсь. Ни на какие уговоры не поддаюсь. Пусть не думают, что я добровольно упаду в объятия Яробора. Этого не будет. Я просто не смогу себя пересилить.

— Давай платье снимем, рубашку шёлковую наденем. Жалко вышивку. Разорвёт ведь, — продолжает уговаривать меня ключница.

Мотаю головой. Пусть рвёт, мне всё равно.

Вжимаюсь спиной в стену, обхватываю себя руками, опускаю голову.

Поохав и повздыхав, Добрава всё же оставляет меня в покое и уходит восвояси. А я остаюсь ждать воина, дрожа от нервного напряжения.

За окном темнеет. Но в углу комнаты тлеет масляный светильник, разгоняя тьму. Фитиль его коптит, иногда потрескивая. Пляшущие тени ползут по бревенчатым стенам, оживляя деревянных чудовищ, вырезанных рукой искусного мастера. Они окружают меня. Готовятся схватить.

Каждый шорох за дверью заставляет сердце подпрыгивать к горлу. Огромный терем дышит. Скрипят половицы где-то внизу. Гудит ветер в печной трубе. Или это не ветер? Может, это шаги? Его шаги.

Яробор. Одно имя бьёт под дых. Тошнота становится ощутимой. Как же это мерзко! Почему это всё происходит со мной?

Сильнее вжимаюсь спиной в дубовую стену. Дерево холодное, но это не приносит облегчения, моя кожа горит как в лихорадке. Руки дрожат, в висках тарабанит пульс.

Ткань праздничного платья кажется колючей и жёсткой. Вышивка врезается в кожу. «Разорвёт ведь...» — звенят в ушах слова Добравы.

Пусть рвёт. Пусть делает что хочет, я не могу ему помешать.

Взгляд мечется по комнате. Огромная постель в углу пугает меня больше всего. Она похожа на жертвенный алтарь. Душные пуховые перины, тяжёлые покрывала. Что Яробор будет делать на них со мной? Как я переживу это? Как смогу позволить?

Весь этот терем полон чужих запахов и звуков. Чужая жизнью, в которую меня швырнули, как побитую собаку. Будущее здесь видится мне бесконечной, липкой чернотой. Без просвета. Без надежды. Каждый день в этом доме будет медленным умиранием. А может, и быстрым. Кто знает, как со мной обойдётся чёрный сокол.

В коридоре раздаётся тяжёлый стук кованых сапог. Шаги. Уверенные. Хозяйские. Они приближаются к моей двери.

Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь. Ловлю ртом воздух, но лёгкие словно забиты сухими опилками. Хватаюсь пальцами за ворот платья, тяну его, но кислорода от этого больше не становится.

Шаги затихают прямо у порога. Засов на двери начинает медленно, скрежеща, подниматься.

Дверь подаётся назад с тяжёлым, стонущим скрипом. В проёме вырастает его силуэт. Огромный, заслоняющий собой весь свет из коридора. Яробор. Он пришёл.

Сейчас накажет меня за то, в чём я не виновата. За то, что отдалась Ратибору, лишила своего нового хозяина удовольствия стать первым.

Настороженно замираю, впиваюсь взглядом в резко очерченное лицо.