Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 278)
А волны крутятся внизу, сбиваясь в клочья пены, взрываясь маленькими брызгами и откатываясь назад. Выносят на плоский камень, ярко-зеленый и блестящий на солнце, что-то темное, большое, длинное. Забирают обратно. Вертят в пене между скал…
Марьяна нагибается, держась за выступ скалы. Так низко, как только может. Всматривается в волны.
Конечно, это человек. Мертвое тело. Труп.
Море уже выносило здесь труп, вспоминает она, мертвую девушку, ее нашли чиновник с актером. Вполне естественно, что после мировой катастрофы вокруг нас так или иначе присутствует смерть. Непонятно, почему так редко и мало, думает Марьяна с поразительной для себя самой беспощадной жестокостью. Хорошо, что Анька не слышит.
Тело несколько раз переворачивается, но никаких деталей все равно не разглядеть: молодой, старый, мужчина, женщина?… среди скал не с чем даже соотнести масштаб, определить хотя бы приблизительно комплекцию и рост. А спуститься туда нельзя, прикидывает она все с той же отстраненной жесткой холодностью, никак не получится вытащить. Его съедят крабы. А ведь это кто-то из наших. Из тех, кто ушел.
Вздрагивает от этого внезапного знания.
А впрочем, она же теперь знает все.
Горело везде.
Попутчик замотал лицо своим артистическим кашне, смоченным минералкой со столика, а у Ермолина шарфа не было, не терпел он шарфы, а потому был вынужден всего лишь поднять повыше мокрую горловину свитера и затянуть ворот олимпийки, в которую переоделся на ночь. Дым все равно проникал в ноздри и горло, жег гортань, выедал глаза. Вонючий, ядовитый дым горящего пластика, краски и черт знает какой еще канцерогенной гадости.
Из вагона они успели выскочить в последний момент, буквально за секунду перед тем, как воспламенилось и рвануло. В кромешной темноте пламя ни черта не освещало, а только жгло жаром, слепило и окончательно дезориентировало. Метались в оранжевом дыму какие-то черные фигурки, актер порывался было куда-то бежать, разыскивать своих, идиот, — сейчас, когда имело смысл только попытаться выжить.
— К лесу!? — крикнул Ермолин, и вопросительную неуверенность его интонации съело мокрой шерстью у рта. Актер, наверное, вообще его не услышал. Но других вариантов у них все равно не было, и оба рванули к черной щетке леса вдали, наперегонки с редкой россыпью прочих выживших.
Лес тоже горел. Но — пока с той, другой стороны.
Ермолин обернулся. На фоне высокой стены дымного рыжего жара вырисовывались черные силуэты опрокинутых вагонов, длинная щербатая цепочка, интересно, по какому принципу они взрывались или просто горели. Пламя лесного пожара приблизилось к составу мгновенно, скатившись по склону, однако теперь болотистая низина по эту сторону и собственно железнодорожная насыпь его приостановили; Ермолин не питал иллюзий, что надолго. Под ногами чавкало, вязало подошвы, он очень надеялся на эту влагу, на сырой грибной запах, просочившийся сквозь горловину и в какой-то момент перебивший даже всесильную вонь химической гари… и снял на бегу со свитера листик дерева, сухой, как порох, в пыль рассыпавшийся в пальцах. Не поможет. Вопрос времени.
Актер что-то крикнул, из-под шарфа прорвалась только тень, констатация звука. За спиной снова рвануло, Ермолин попытался припустить быстрее, насколько позволяло поизношенное, но бодрое пока сердце, свистящее дыхание, закаленное постоянной беготней по всегда неотложным служебным делам… ни черта ему уже не позволялось, и эта финальная пробежка, равно как и все предыдущие, не имела ни малейшего смысла. Выдернул локоть, в который вцепился актер, этого еще не хватало! — и гневно обернулся навстречу, жалея, что и тот его наверняка не услышит.
Попутчик жестикулировал по-театральному выразительно и внятно, он предлагал свернуть налево, поскольку там… Ермолин присмотрелся, щурясь: в лиловой тьме, почерканной пляшущими лимонными линиями и пятнами, не исчезающими, сколько ни моргай, громоздилось что-то черное, низкое, густое. Кустарник?… а смысл?
Он помотал головой и побежал было дальше по прежней прямой, но в этот момент актер жутким движением, будто сдирая собственное лицо, сорвал белеющий в темноте шарф и крикнул, почти не задыхаясь:
— Там овраг! И наверняка стоит вода!
Позади него поднималось в небо оранжевое зарево, и когда Ермолин отвернулся, перед глазами замелькал, множась, лимонный силуэт львиной актерской головы на фиолетовом фоне. Они уже мчались дальше вдвоем, скользя и чавкая на лесной подстилке, актер уронил в грязь свою спортивную сумку, вернулся, подхватил и понес за ручки, цепляясь за траву оторвавшейся лямкой. Ермолин перебросил в другую руку чемоданчик командировочного, с каждой секундой набиравший вес, будто впитывая влагу. Пока мы не бросаем вещи, мы еще живы, подумал он. И надеемся на сравнительно долгую жизнь.
Овраг подвернулся под ноги раньше, чем ждал Ермолин, колючие ветки кустов мазнули по лицу, защищенному, к счастью, воротником, некрепкий камень полетел из-под каблука вниз, увлекая за собой потерявшее равновесие тело. Ермолин съехал вниз на пятой точке, вспахивая влажный каменистый склон, и булькнул в невидимую лужу, и поспешно вскочил на ноги, чувствуя, как просачивается сквозь штаны ледяная липкая жижа. Со внезапной злобой посмотрел на актера, ухитрившегося, судя по всему, спуститься в овраг цивильно, на ногах. Впрочем, теперь и тот стоял по щиколотку в черной воде, и это их в некоторой степени примиряло.
— Сюда, по идее, не дойдет, — сказал актер.
— Не должно бы, — отдуваясь, невнятно подтвердил Ермолин.
— Давайте знакомиться. Меня зовут Юрий Владиславович Спасский.
Ермолин распустил, наконец, шнурок на вороте, оттянул мокрую душную горловину, судорожно вдохнул. Сырой холод ударил в лицо, воздух извилистыми змейками просочился в ноздри и в легкие, пропитывая тело насквозь уже почти здоровым, лесным запахом залитого дождем костра.
— Ермолин, Александр Павлович.
Они пожали друг другу руки, и на странно белеющей в темноте ладони актера остался черный след. Спасский машинально вытер ладонь о штаны. Прищурился, глядя поверх головы Ермолина:
— Хотелось бы знать, как оно там… многие ли спаслись. Девочки наши… молоденькие же совсем девчонки…
Ермолин пожал плечами. Подумал, как все-таки хорошо, что он ехал один. А впрочем, он же всегда один… и это само по себе имеет некоторые плюсы.
— У молодых обычно больше шансов, — сказал он.
Вдали причудливой горизонтальной свечкой пылал состав, там еще было чему гореть и стопроцентно не было уже кого спасать. Ермолин переступил с ноги на ногу, чавкая в ледяном болоте. Черт его знает, а может, сюда и вправду не дойдет. Пальцев ног он почти не чувствовал.
— Только переждать, пока прибудут МЧСники, — пробормотал он.
— Вы думаете, они прибудут? — голос актера Спасского звучал саркастически.
— Разумеется, — уверенно сказал он. — Надо же как-то закрывать документацию. Рапортовать о принятых мерах и тому подобное. И так лажанулись в их конторе по полной программе.
— В смысле?
— Должны же были сигнализировать, — пояснил непонятливому актеру Ермолин. — Спустить на места предупреждение о пожароопасной обстановке, информацию об очагах возгорания… Бардак, везде бардак.
— Это точно.
— А задним числом, конечно, засуетятся. Еще на вертолете улетим отсюда, если не проморгаем момент.
Спасский недоверчиво повел бровями, но возражать не стал. Самому же Ермолину только что высказанное сразу перестало казаться убедительным: бардак не имеет логики, только тотальную энтропию без правил, нарастание хаоса и разрушений, потерь и человеческих жертв. Черт его знает, каков масштаб этого всего уже теперь. В черной воде под ногами отражались оранжевые блики, и казалось, что пылает везде, со всех сторон.
— Мы не знаем, — озвучил его мысли Спасский. — Ни территории бедствия, ни вообще его масштаба.
И, помолчав, продолжил:
— Меня бы не удивило, если б… это было уже всё.
— То есть? Конец света?
Ермолин не услышал в собственном голосе иронии. Максимум сдержанный деловой интерес.
— Что-то в этом роде. Согласитесь, бардак, равно как и все в этом мире, имеет критическую массу. И лимит давно превышен, вам не кажется, Александр Павлович?
Ермолин вскинул голову и огляделся по сторонам. Шагнул вперед, раздвинул ветви кустарника, мешающие обзору. Сморгнул, прищурился, провел тыльной стороной ладони по заслезившимся глазам.
— Юрий Владиславович… Вы видите?!
С противоположной стороны тоже вставало над тьмой рыжее зарево, горело действительно повсюду, смыкалось и съеживалось пылающее кольцо, — и думать о каких-то министерских вертолетах было столь же бессмысленно, как ожидать бога с машины, или как оно там называется у них в театре.
Спасский вздрогнул.
— Вы видите? — повторил он те же слова, но с другой интонацией, словно предлагая оценить по достоинству свою правоту.
Тем временем Ермолин уже шагал вдоль оврага, с трудом вычавкивая ноги из липкой тяжелой грязи, шагал не потому, что это имело какой то смысл, а единственно оттого, что оставаться на месте и ждать, пока сомкнется кольцо, было совсем уж невыносимо. Услышал за спиной поспешное хлюпающее чавканье: Спасский догнал, пошел рядом.
— Но пока мы с вами еще живы. И единственное, что можно противопоставить бардаку и хаосу — это самоорганизация, — заговорил он в такт непристойным звукам у них под ногами. — Вот вы, Александр Павлович, если не ошибаюсь, хозяйственник… ответственный сотрудник?