Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 227)
— Да, — не уточняет Михаил.
— Здесь нужно поосторожнее. Легко поскользнуться.
Карины уже нет. Нет нигде!!!.. ну да, это же прятки, прятки, такая игра. Оставить ее здесь одну, неизвестно на кого, совершенно немыслимо. Михаил переминается на предпоследней ступеньке лестницы. Собеседник нависает над ним, кажется чересчур высоким, и он поднимается на шаг, становясь с ним вровень; правда, тот все равно выше на полголовы. Вдали за его плечом рыжий мальчик громко считает вслух, отвернувшись к стене.
— Дети адаптируются ко всему, — говорит его рыжий отец.
Михаил неопределенно кивает.
Его собеседник оборачивается, смотрит на сына:
— Будет хорошо, если они подружатся с вашей дочкой. Больше тут нет детей.
Больше нигде нет детей, мысленно договаривает Михаил, и к чему эти недомолвки, эти вечные эвфемизмы? Но думать в том же направлении дальше невыносимо. Как невыносимо уже черт-те сколько длинных, отсчитанных звонким мальчишеским голосом секунд не видеть Карину.
— Я иду искать!
— Не бойтесь, поднимитесь к себе, — повторяет рыжий. — Чтоб успеть вернуться до завтрака.
Мальчик перевешивается через перила, смотрит вниз, и в этот момент она появляется из-за приотворенной двери и опрометью бежит к стене, вся подавшись вперед, заранее вытянув руку, похожая даже не на птицу, а на яркий стремительный луч. У нее блестят глаза, у нее румянец на щечках! Михаил не видел дочку такой уже, наверное… очень, очень давно.
Нельзя забирать ее отсюда, пускай играет. Он прикусывает губу, собирает в пучок всю свою решимость и кивает отцу веснушчатых детей:
— Я быстро.
Не тормозя перед лифтом, он одним духом взбегает на третий этаж. Сразу не находит ключа, снова обшаривает карманы и все равно не находит, черт, но как же такое может быть, не фитюлька же, а громоздкая дура, эта деревянная груша! — неужели выронил там, на склоне?… слава богу, вот она, прощупывается внизу за подкладкой. Он снимает куртку, выворачивает ее, разыскивая, в каком из карманов дыра… Черт, черт!!!
За спиной какое-то движение, возня, шипящий недовольный шепот:
— Не лезь к человеку.
— По-твоему, нельзя уже и спросить?!
Михаил оборачивается. В двух шагах от него — молодожены из тридцать девятого. Женщина, маленькая и крепкая, вся какая-то по-воробьиному взъерошенная, словно не причесалась со сна, делает шаг вперед:
— Вы сейчас оттуда? Вы были на набережной? Это правда?
Он ничего не понимает.
— Идем, — худой сутуловатый мужчина тянет ее за руку.
— Да отстань ты! Мы имеем право знать или нет?! — и требовательно смотрит в упор на Михаила, вскинув круглый подбородок. — Там нашли труп?
— Труп, — негромко повторяет он, мысленно сопоставляя, постепенно проникаясь наползающим пониманием. — Мертвую девушку… Не знаю, я не видел.
— Эля, пошли. Завтрак.
— Значит, правда, — свистяще выговаривает она. — Я говорила. Нас всех тут убьют. По одному. Как и было задумано.
— Элька!!!
Муж тащит ее за собой, она упирается ногами, вырывается и что-то шипит ему сквозь зубы, и бьет в плечо маленьким кулачком; смотреть на них неловко, в таких супружеских сценах есть что-то даже более интимное, чем в сексе, категорически не предназначенное для посторонних. Михаил отворачивается, встряхивает куртку, запускает руку по локоть в ее скользкие внутренности. Ловит грушу за ее круглую спину точным цепким движением, будто сбежавшее мелкое домашнее животное, и вытягивает наружу.
Он переодевается лихорадочно, совершая массу лишних, несвязных движений, пачкая свежевымытые руки в глине, присохшей к штанам, выворачивая не туда рукава свитера. В открытую форточку доносится шелест листвы, пародийно похожий на шум прибоя. Если б у нас был южный номер, то, наверное, слышались бы голоса детей на веранде. Скорее!..
…Он выбегает из стеклянных дверей и прежде всего видит рыжего папашу, тот по-прежнему спокойно стоит у парапета и смотрит куда угодно, только не на детей. Михаил озирается по сторонам и отыскивает всех троих в углу веранды, они сгрудились голова к голове — две рыжие и одна черная, слава богу!.. и шепчутся о чем-то своем, детском, непостижимом.
Подходит ближе.
— …мой папа, — говорит Карина приглушенным загадочным голоском. — Он сам все это выдумал.
— А давай поженимся, — сказала Элька.
— Зачем?
В таблице на мониторе ничего не менялось, хотя, по идее, уже должно было. Гоша нажал «рефреш», сволочь, что ж оно вечно виснет в самый неподходящий момент? Монитор мигнул, но в таблице все равно ничего не изменилось. Наверное, пересчитывают. Ну?!..
— Так, прикольно, — она подошла сзади и обняла его за шею, чего он сто раз просил не делать, особенно во время розыгрыша. — У тебя кто-нибудь из друзей женат? Ну, кроме Кабанчиков, они все равно уже разводятся.
— Вот видишь, — ее тень падала на монитор, а глаза и без того слезились. — Эль, прошу по-человечески, отойди, мешаешь.
Понятное дело, никуда она не отошла. Наоборот, наклонилась низко, почти положив подбородок ему на плечо.
— У меня будет белое платье… мини. И высокие такие сапожки с тиснением, недавно были в каталоге, я тебе покажу. И обязательно фата, без фаты не круто, и чтобы подлиннее, до земли… Го-ша?
Таблица мигнула и пошла перестраиваться разноцветными кубиками, будто форматируемый диск, быстро-быстро, неуловимо, неотвратимо, и Гоша подался вперед, часто мигая, готовясь мгновенно считать с монитора изменившуюся информацию, проанализировать, пропустить через себя — и мгновенно же сделать новую ставку. С каждым этапом финального розыгрыша ставки росли, и никогда еще ему, Гоше, настолько не везло, никогда не удавалось дойти так далеко. Любой на его месте давно бы уже пасанул и взял бабло, но он всегда чуял приход удачи, пряный, острый, неостановимый, если только… Yes-s-s!!!
Остался один-единственный, главный, последний этап.
Гоша выдохнул и застучал стаккато по клавишам длинными желтыми ногтями гитариста; как давно он уже, кстати, не играл, в смысле не игры, а игры… нет ничего случайного в том, что они совпадают, эти слова, эти родные и близкие понятия. В игре, как в музыке, важно не только угадать правильную ставку, важно сделать это первым и вовремя, не сбиться с ритма, попасть в такт, вот черт, муха залетела за воротник и щекочет шею, и не почесаться же, не согнать… да какая, к чертям, муха, это Элькины волосы. Убью. Потом, чуть позже, когда уйдет месседж. Ну?!!..
— Го-ша… ты согласен, правда же? Согласен?
Он откинулся назад в кресле, чувствуя, как ее губы влажно елозят сзади по шее, волосы щекотно забираются глубже за ворот, а пальцы бродят по груди, закатывая футболку вверх, выше и выше, уже до подмышек. И запах. Элькин невероятный запах, черт ее знает, каким образом она его добивалась, какие духи и дезодоранты смешивала с испарениями собственного тела, но от ее запаха всегда через две-три минуты начинала идти кругом голова, и ни о чем уже не получалось думать, кроме… Не мог он себе этого позволить!.. не сейчас. Финальный розыгрыш, дура, неужели она до такой степени ни черта не понимает?!
— Го-о-ош?
Она перегнулась через поручень кресла, извернулась, затенив своими вечно встрепанными, как перья, волосами полмонитора, затем ее лицо приблизилось, неотвратимым солнечным затмением закрывая его почти весь, до тонкого яркого серпа на краю зрения, и запах ударил наповал, насмерть, и губы впились в губы. Гоша откинулся назад, кресло пискнуло, Элькина грудь, уже голая, душная, душистая, навалилась сверху. Из-за взъерошенной птичьей головы ровно светила цветными квадратиками таблица; Гоша дотянулся до мыши, пошевелил ее, и таблица словно бы перетекла сверху вниз, не изменив конфигурации. А, черт с ней. Это финал, в финале всегда тянут паузу, принимая до упора последние ставки. Ближайшие минут десять все равно не разыграют.
Он, конечно, не забывал. Ритмично двигаясь, сминая пальцами ее мягкую спину, зарываясь лицом в гнездо волос, то и дело взглядывал на монитор, дотягивался до мыши или нажимал «энтер». Элька хихикала, не останавливалась, наоборот, припускала сильнее, сжималась внутри так, что он совершенно терял представление о реальности, о пространстве и времени, о верхе и низе, обо всем, кроме яркой и точной, как ориентир в ночи, таблицы на мониторе. И в тот момент, когда Элька застонала, впиваясь губами в его шею, когда мир окрасился голубой неоновой вспышкой, пронзился острым и головокружительным, как ее запах, заполонивший собою всё, — таблица дрогнула и затрепетала квадратиками, перестраивающимися в бешеном ритме.
Гоша выдохнул, стряхнул с себя Эльку, рванул кресло вперед и приник к монитору. Ну?!!..
…Медленно, очень медленно, ощущая во всем теле плывущее истомное расслабление, он отъехал назад. Еще раз для верности взглянул на монитор, перечитывая по буквам собственный, вслепую набираемый ник в красной верхней строке таблицы. Повернул голову и отыскал глазами Эльку. Она сидела по-турецки на ковре, совершенно голая, и пыталась руками пригладить прическу, оголяя слегка небритые выемки подмышек. Поймала его взгляд и улыбнулась.
— Эль, — выговорил Гоша и прокашлялся. — Я выиграл. Я безумно богат, представляешь?
Она хихикнула:
— Это же виртуальное бабло.
Дура, что с нее возьмешь.
— Во-первых, существуют схемы по обналичке, — в горле снова засаднило, и он прокашлялся опять; вообще-то лишь полный идиот с напрочь атрофированным инстинктом самосохранения взялся бы реализовывать эти схемы, целиком контролируемые криминальными структурами. — А во-вторых, по-твоему, в Сети не на что потратить миллион?